Дороги западного мира

Как почти во всех американских городах, центр города очень отличается от основной части. В Вашингтоне это особенно бросается в глаза. Удалитесь на несколько кварталов, от сверкающих мрамором и белым камнем классических зданий американской столицы - и вы попадете на унылые, не очень чистые, типично провинциальные улицы.
Утром, в понедельник, прежде всего, иду в посольство Советского Союза. Как приятно поговорить по-русски, почувствовать себя в своей среде. Просматриваю подшивку советских газет, которые давно не читал. Но вот и время идти за неизбежной программой. Опять в руках листки бумаги, где все расписано. Начинается «служба». Беседы в университете с философами мало, чем отличаются от предыдущих.
В Говардском университете учится много негров. Один эстетик жаловался, что работать с ними трудно. Почему? - спрашиваю с удивлением. Он объясняет, что большинство негритянских студентов знают, что диплом немногое меняет в их жизни, и после окончания университета"" им приходится туго - очень трудно найти работу. Отсюда и равнодушие к занятиям.
В кабинете филологического факультета в Говардском университете надпись большими буквами на русском языке: «издавайте или погибайте», с четко намеченными ударениями. Оказывается, один философ, который усиленно изучает русский язык, написал в виде лозунга то, что особенно волнует преподавателей университета - проблема издания трудов. Продвижение по службе во многом зависит от количества опубликованных работ. Отсюда популярное в американской профессорской среде выражение: «publish or perish».
Кроме того, все стены этого кабинета облеплены листами с таблицами русских спряжений. Русский язык успешно шествует по Америке, по многим ее университетам, захватил он также «сухих, как пыль», философов.
Вечером ужин в одной из вашингтонских семей. Проливной дождь, но надо ехать. Прием очень любезный. Хозяин - директор одного из музеев, поклонник живописи. В квартире много неплохих картин. Разговор, конечно, об искусстве.
В 101-й раз мне пытаются раскрыть «тайны» абстракционистского искусства. Так устал от этих «тайн», столь нехитрых, что не хочется говорить серьезно. Все время отшучиваюсь. В разговоре принимает участие пожилая дама, работающая в правительственном учреждении. За ужином, после нескольких рюмок вина, она энергично принимается за меня, ставя вопросы в лоб:
- Вы долго путешествуете по Америке, видели многие города. Скажите честно, что вам нравится, а что не нравится здесь?
Вопрос для меня не новый, сколько раз я отвечал на него разным людям. Однако все сначала. Пытаюсь отговориться:
- Я - гость и мне не хотелось бы говорить здесь о том, что мне не нравится в Америке.
- Нет, нет, обязательно скажите.
- Ну, что ж, если хотите... Вы знаете, что я марксист. Живу в стране социализма и, естественно, не могу одобрить то, что у вас существует такой образ жизни, который позволяет иметь все блага Рокфеллерам и жалко прозябать миллионам людей, многих из которых я видел сегодня у Белого Дома. Они проходили здесь с плакатами на спине: «Я - ветеран. У меня трое детей. Работы я не имею. Благотворительные учреждения дают мне жалкую помощь...»

Группа дельцов, использующих поразительные математические способности мальчика в своей игре на скачках, покупает ему и его отцу билеты в Париж. Бриджит Бордо фотографируется с мальчиком, дарит ему породистого щенка. Счастливый юный поклонник возвращается домой. На первых же скачках «друзья» мальчика снова срывают крупный куш.
Перед началом фильма всем пассажирам, впрочем, кто хотел, раздавали миниатюрные наушники, чтобы шум самолета не мешал воспринимать речь. Окна в самолете завешиваются, включается свет и вы чувствуете себя, как в кинотеатре.
Время пролетело незаметно. Посадка. Вашингтон. Улыбающаяся стюардесса каждому желает всего наилучшего.
В Вашингтоне меня никто не встретил, поскольку я впервые нарушил расписание, задержавшись на два лишних дня в Лос-Анджелесе, чтобы лучше осмотреть этот город, так не похожий на другие американские города. Мой сосед предложил свои услуги - доставить меня на своей машине к гостинице. Я охотно согласился.
Воскресенье - свободный день. Свободный потому, что нет магической «программы», расписания выездов и посещений с четким графиком времени, именами, адресами.
Итак, день свободный, а кто не любит свободу? Первым делом брожу по городу, потом посещаю художественную галерею, где любуюсь «Снятием с креста» Рембрандта и великолепной коллекцией портретов его кисти. После музея - в сенат. Американский сенат выглядит проще, чем английский парламент. О том, что происходит в американском парламенте, всем хорошо известно. Лучше напишу несколько слов об общем впечатлении, которое оставляет Вашингтон.
Как ни парадоксально, но Вашингтон - наименее американский и по своему внешнему облику и по некоторым другим чертам. Белый, чистый, относительно тихий, красивый, однако красота его немного декоративна. Стройные здания из белого мрамора, классическая архитектура говорят о попытке возродить облик городов древней Греции и Рима.
Кажется, нигде в мире в XIX столетии не было такого сильного увлечения античной классикой, как здесь, в Америке. С другой стороны, нигде сейчас нет такой неразумной реакции против классического искусства, как здесь, реакции, наиболее нелепым выражением, которой является «поп-арт».
Очень красивый вид открывается со ступеней мемориального памятника в честь Линкольна, особенно в солнечный день, когда в большом бассейне, представляющем собой геометрически правильный прямоугольник, рельефно отражается стройная игла памятника Вашингтону. По обе стороны пруда тянется четкая линия старых деревьев.
На зданиях государственных учреждений и внутри их пестрят слова из Хартии свободы, изречения выдающихся президентов Америки: Вашингтона, Линкольна, Франклина.

Две молодые женщины и мальчишка едут в поезде. Куда и откуда, почему? Неизвестно. Одна женщина смертельно больна эмболией. Все они останавливаются в большой гостинице в неизвестном городе. Мальчишка тянется к обеим женщинам, но одна из них, его мать, все время оставляет его. Мальчишка бродит по коридорам огромной гостиницы и видит то, что в его годы не следовало бы видеть. Его мать - здоровая и красивая самка только и думает о мужчинах. Увидев во время сеанса, как двое влюбленных в последнем ряду полупустого зрительного зала судорожно сжимают друг друга в объятиях, она не выдерживает и отдается первому встречному мужчине в церкви, в темном углу. Ее сестра или подруга упрекает ее, увидев на ее белом платье следы пыли и грязи. За этим следует сцена, показывающая мальчика среди карликов. Они шутовски и унизительно кувыркаются на сцене. Мальчик видит, как чужой дядя целует его мать и уводит ее в комнату. Потом туда приходит больная - слезы, упреки. Она оставляет мать ребенка. Последняя судорожно рыдает. Мальчик бросается к матери, целует ее и тоже уходит.
Мать ребенка и случайный встречный стоят в безмолвии. Мужчина по-дурацки крутит свой башмак. Языка друг друга они не понимают, как не понимает их и старый камердинер отеля. Никто не понимает друг друга, даже те, кто говорит на одном языке.
Умирая, женщина оставляет мальчику письмо, написанное также на непонятном языке. Мать с сыном уезжают, бросив умирающую женщину, свою сестру или подругу, в чужом городе. В заключение потрясающе звучит труба, труба архангела. Итог: леденящий ужас. Нельзя часто показывать такие фильмы людям, если их вообще можно показывать.
И, наконец, еще один фильм, в котором переплелось хорошее и плохое. Этот фильм - пример того, как беспомощен талантливый художник без четкой идеи при создании произведения, направленного против зла. Это «Вестсайд-стори» - фильм, поставленный Уайзом и Роббинзом. Фильм очень волнующий, хотя он и оставляет двойственное впечатление. С одной стороны - это смелая новаторская попытка представить в едином сплаве элементы балета, оперетты, оперы и современной драмы на животрепещущий сюжет, раскрыть характер современной молодежи
индустриального американского города, с другой - явное увлечение натуралистическими сценами, заимствование приемов из гангстерских и ковбойских фильмов. Сюжет древний: борьба двух враждующих групп молодежи, разделенных по национальному признаку (кажется, испанцы и американцы).

Роскошные улицы, растительность субтропиков, пальмовые аллеи создают живописную панораму. Вспоминаются Сочи, Батуми. Восхитительно выглядит Океаническая авеню. Фешенебельные дорогие гостиницы в стиле восточной и западной архитектуры, пышные парки с экзотическими породами деревьев, клумбы с яркими цветами, небольшие площадки для игр. Океан отделен от приморского парка крутым, высоким берегом. Внизу - бесконечный песчаный пляж, яхты. Вечером весь парк и бульвар полыхают бесчисленными разноцветными неоновыми огнями. Прибой могучего океана как бы обрамляет всю эту картину, придавая ей мягкую прелесть и очарование.
Как печально выглядят в этом райском уголке нищие, которые просят милостыню или роются в мусорных ящиках: город перенаселен, в нем масса безработных.
Население в городах запада очень космополитично, что вообще-то характерно для всей Америки, однако на западе это особенно заметно.
К югу Калифорнии вторые по численности после англичан - испанцы. Кроме того, много японцев, китайцев, негров. С цветной кожей спорит многоцветная гамма одежды. Одеваться здесь любят во все яркое: платья, от которых рябит в глазах, мужские безрукавки с пейзажами южных морей: напечатанные на ткани пальмы и яхты; розовые, желтые и голубые брюки женщин.
Сейчас только начало апреля, а по-настоящему жаркие дни еще впереди. Однако все одеты по-летнему. Наиболее яркие ткани Калифорнии поставляет Япония. В Америке вообще много японских товаров.
Судя по обилию ночных клубов и кабаре, жители Калифорнии очень ценят всевозможные развлечения (как здоровые, так и пустые), но бизнес равнодушен к содержанию своих дел, он готов на все, что приносит прибыль. «Если мы тебя не обслужили - позаботься сам»,- гласит одна из реклам, на которой явно подвыпивший господин отвернул одну полу своего пальто, под которой спрятаны две бутылки водки. «Питейных» заведений здесь множество.
Изюминкой Лос-Анжелеса считается Голливуд. Центральная улица Голливуда - Голливудский бульвар - вымощена плитами, на которых изображены большие звезды и написаны имена прославленных американских киноактеров. Здесь все напоминает о громкой, но спорной славе Голливуда, все дышит атмосферой кинопромышленности. Надписи, рекламы, рестораны - все так или иначе связано с кино, не говоря уже о студиях, которые выделяются массивностью своих стен и наглухо закрытыми въездами. Тайны «фабрики снов» не позволено знать непосвященным. Ее продукцию надо видеть уже готовой, ярко размалеванной, шумно разрекламированной.
Гуляя по Голливудскому бульвару, нельзя не обратить внимания на огромный кинотеатр Сида Гроумена - так называемый «Китайский театр». Но китайское в нем - только внешнее оформление. В этом кинотеатре демонстрируются не китайские фильмы, а европейские и американские. Театр этот известен, пожалуй, больше всего тем, что площадка у его входа вымощена бетонными плитами, на которых вы увидите подлинные росписи всех кинозвезд мира, отпечатки их рук и даже ног - мужских и женских.

В результате - разнообразное, по-своему уникальное и впечатляющее зрелище. Имитация реальной действительности доведена до совершенства. Джунгли сделаны так, что они кажутся более правдоподобными, чем настоящие. Тропические леса - своеобразный сюрреализм.
Я отправился «путешествовать в джунгли» на одном катере с доктором филологии Марти Васютэ из Индонезии. После окончания нашей поездки я поинтересовался его мнением об этой подделке. Он ответил, что подражание джунглям сделано предельно искусно. Судите сами, вы садитесь в небольшую лодку, которая сразу ныряет по небольшой речушке в узкий туннель с настоящими тропическими растениями, с яркими, пышными деревьями и цветами тропиков - лианами, пальмами, орхидеями. Со всех сторон раздаются несмолкаемые крики, пение, звуки реальных джунглей, записанные на пленку, и, вероятно, усиленные мегафонами.
Лодка медленно движется по трассе «тропиков». То там, то здесь с оглушительным ревом всплывают на поверхность крокодилы, гиппопотамы. На берегах стоят слоны, которые трубят и обливаются водой. Тут же резвятся слонята. Все это сделано настолько искусно, что вы не замечаете подделки. Красные пасти бегемотов, их зубы, морщинистая кожа у слонов, медленное погружение бегемотов в воду - все это создает поразительную иллюзию подлинной жизни животного мира джунглей. Но настоящий шедевр этой подделки - сцена со львами, раздирающими антилопу, туземцами, лезущими по стволу высокой пальмы, спасаясь от разъяренного носорога. Вы можете увидеть огромных черных горилл; деревни, в которых обитают раскрашенные жители тропиков; гору из человеческих черепов, водопады, развалины древних необитаемых городов инков. На пути вас подстерегают пороги, водопады. Шкипер у микрофона драматическим голосом комментирует вашу поездку:
- Итак, забудьте о цивилизации. Мы отправляемся в далекое путешествие в джунгли, из которого, может быть, не все мы вернемся.
По пути, когда на вас хочет наброситься гиппопотам или крокодил, он предостерегает вас таким ужасным воплем, что вы невольно испытываете нечто похожее на чувство настоящей опасности.
Все это длится, может быть, минут десять - пятнадцать, а то и того меньше, чтобы посетитель не успел опомниться и привыкнуть к искусственности всего виденного.
Однако триумфом диснеевского городка является путешествие в подводной лодке. Это действительно сделано мастерски. Вы опускаетесь под воду и перед вашими глазами - все чудеса, все прелести и богатства подводного мира. Здесь все сделано так, что вы сами сознательно хотите забыть о том, что это все не настоящее. На скалах яркие, причудливые растения подводного царства. Перед иллюминатором проплывают диковинные рыбы различных океанов и морей; из темного грота на вас с ненавистью и злобой взирает мурена. Еще дальше вы наблюдаете смертельную схватку огромного кальмара с кашалотом; затем - остовы давно погибших кораблей.

Одним из критериев оценки культурных и художественных ценностей является их влияние на общественное сознание, на мораль и поведение людей. Об этом в западном мире пишется очень много, особенно в американском журнале «Ежеквартальник общественного мнения». Как ни очевидны факты растленного влияния «популярного искусства» на умы и сердца людей, на рост детской преступности, многие авторы отрицают это на том основании, что зритель, мол, приходит в кинотеатр с уже сложившимися взглядами и понятиями и фильм не может их изменить'. В одной из статей этого же журнала ставился вопрос, способствует ли демонстрация фильмов о насилии росту детской преступности. Нет, отвечает журнал. Более того, демонстрация фильмов о насилии дает якобы возможность человеку, если у него есть садистские инстинкты, разрядиться, другими словами, воздействует положительно.
А вот как отвечает на этот вопрос Йозеф Клеппер (директор отдела социальных исследований Колумбийской радиокомпании): «Я думаю, что могу смело сказать - сейчас общепризнано как исследователями массовой культуры, так и наиболее мыслящей частью широкой публики, что такие изображения (т. е. насилия.- Н. Г.) сами по себе не превращают нормальных детей в преступников, но они могут усугубить дурное поведение испорченных детей» '. И далее Клеппер напрасно пытается доказать давно опровергнутую идею о врожденном стремлении людей к преступности.
Однако эксперименты некоторых социологов и психологов, описанные в этом же журнале, говорят обратное. Ставились следующие опыты. Детям и взрослым показывали фильм о насилии. Если такой фильм просматривал врач-дантист, то после этого фильма он вырывал зубы пациентов более грубо, чем делал это обычно. Дети после демонстрации подобных фильмов ломали игрушки, безжалостно таскали кошек за хвост. Мужчины-санитары после просмотра фильма с поножовщиной более резко обращались с больными и т. д.
Конечно, нет необходимости в таких наивных опытах, иллюстрирующих сами по себе ясные факты, тем более, что социальная статистика с очевидностью доказывает пагубное влияние фильмов ужасов на американское общество. И все же эти опыты по-своему красноречивы.
Хотя американские социологи и психологи собрали огромный материал о воздействии «массовой культуры» на сознание и психологию людей, выводы об этом влиянии они часто делают крайне осторожные, дабы не задеть основных устоев буржуазного общества.
Социологи Америки провели, например, исследование, как влияет на слушателей так называемая «мыльная опера» (опера, которая прерывается рекламами мыла, зубной пасты и т. п., отсюда и ее название). Она передается где-то в 11-ом часу дня, когда мужчины уходят на работу, а дома остаются одни женщины. Вот что пишут об этой опере проф. Кац и Давид Фулкес: «Жена-домохозяйка, слушающая «мыльную оперу», привыкает не думать о муже, блестящие герои экрана оттесняют его, что, конечно, не укрепляет брачных уз; ребенок уходит от родителей в кино, человек, носящий с собой транзистор, почти ничего не думает сам и т. п. Фильм, телевизор - средство забыться, уйти от действительной жизни»

Даже великие творения прошлого опошляются, ибо Бетховен и Бах становятся аппендиксом к рапсодиям, рекламирующим слабительное, жевательную резинку, пиво и т. п. Произведения Микеланджело и Рембрандта используются для декорирования мыла и бритвенных лезвий, стиральных машин и водочных бутылок .
Такое состояние дел пугает и тревожит многих трезво мыслящих буржуазных ученых, и, хотя они не всегда открыто присоединяются к борцам за прогрессивную культуру, все же они чаще выступают с требованием запретить распространение и пропаганду порнографии, книг и фильмов, живописующих и прославляющих всякое насилие. В некоторых капиталистических странах, правда, существуют законы, формально запрещающие, например, распространение порнографии. Однако эти законы бессильны против бизнеса. Надписи на подобного рода книгах «строго для взрослых» служат лишь рекламой, ибо, издаваемые в огромном количестве, они так или иначе попадают в руки несовершеннолетних, не говоря уже о том, что торговцы подобной литературой не слишком уж и придерживаются указаний цензуры.
Американский кинокритик Г. Альперт в статье «Искусство или бесстыдство?» приводит множество фактов, свидетельствующих о «гибкости» американской цензуры. (Кстати, сам он осуждает даже наиболее либеральную цензуру в отношении голливудских фильмов.) Так, цензурные власти, запретив демонстрацию некоторых фильмов, через несколько лет снимают этот запрет под тем предлогом, что те или иные пороки, показанные в фильме, ввиду распространения их в реальной жизни якобы потеряли свое развращающее влияние. В штате Нью-Йорк, пишет Альперт, суд постановил, что фильмы о нудистской колонии (о колонии голых) неприличные, однако верховный суд пересмотрел решение на том основании, что нудизм не равноценен бесстыдству. В этой же статье приводятся слова одного кинодеятеля, который охарактеризовал лицемерие голливудской цензуры такими словами: «Студия может выпустить в продажу семь кругов греха, если только в седьмом круге все грешники будут осуждены». Любые извращения, пишет Альперт, могут быть показаны в кино, если только их сумеют облечь в «невинную форму». В таком случае «цензурный администратор становится глухим и слепым»
Эротика в искусстве - доходная статья, поэтому многие серьезные произведения подвергаются соответствующей обработке, чтобы увлечь зрителя откровенной сексуальностью. Примером может служить французский фильм «Презрение» с участием Бриджит Бардо. Фильм создан по известному роману А. Моравиа. Его героиня на протяжении почти всего фильма совершенно нагая.
Тонкий психологический роман Моравиа заменен грубым натурализмом - демонстрацией различных поз героини. Все это придает фильму совершенно другое, отличное от романа направление, привкус, которого нет в книге. Эротика заслонила очень сложную и тонкую сеть человеческих взаимоотношений, описанных в романе итальянского писателя. Права газета «Сан-Франциско кроникл», когда в статье «Цензура над фильмами» констатировала, что голливудские фильмы с каждым днем «становятся грязнее и грязнее».

В буржуазной социологии нет недостатка в критиках «массовой культуры». Критика ее сводится в основном к следующему: в ней подлинно творческая деятельность заменяется популяризаторством, она вульгаризирует и опошляет классическое искусство то ли посредством упрощения и переделки его произведений, то ли посредством низкопробной подделки под классику (Д. Макдональд считает это главным пороком «массовой культуры») и, наконец, она порождает массу халтуры, развращающей вкусы публики.
Справедливость этой критики не вызывает сомнений. Любое из критических замечаний в адрес «массовой культуры» можно проиллюстрировать бесчисленным количеством примеров. Если речь идет об отношении к классике, то достаточно вспомнить такой американский фильм, как «Тарас Бульба».
Паразитирование на классических сюжетах «массового искусства» объясняется не только недостатком выдумки (классические сюжеты избавляют от необходимости выдумывать новые), но и попытками приобщиться к громкой славе оригинала, вложить в уста популярных героев нужные перелицовщикам мысли. Что касается литературной халтуры, то она наводнила западные книжные рынки до самых краев. Журнал «Америка», издаваемый и на русском языке, сообщает с гордостью, что за год было продано полмиллиарда книг в дешевых обложках. Он только не говорит, что они из себя представляют, умалчивает о миллионах экземпляров книг маркиза де Сада, откровенно патологический характер которых испугал в свое время даже Наполеона (последний, как известно, запретил их печатать, а автора приказал упрятать в тюрьму), о бесчисленных подробных описаниях всевозможных психических извращений, о книгах, герои которых избрали своим ремеслом убийства. Например, книги, написанные Яном Флемингом, повествующие о приключениях Джеймса Бонда - секретного агента, насильника и убийцы, изданы на Западе тиражом 50 миллионов экземпляров.
Таким образом, есть все основания для критики «массовой культуры». Однако большинство буржуазных ученых, критикуя пороки этой «культуры», видят источник их в грубости и невежестве масс. Тот же Д. Макдональд сокрушается по поводу тех изменений в культуре, которые вызваны превращением «небольшой группы знатоков в огромную массу невежд». Следуя по стопам испанского социолога Хосе Ортега-и-Гассета, провозгласившего еще в 1930 г. в книге «Восстание масс» ложную идею о несовместимости демократии и высокой культуры, Д. Макдональд пытается уверить нас, что только элита, небольшое меньшинство, может быть ценителем и носителем подлинной культуры. Только среди «аристократической элиты» может процветать настоящая культура. С недопустимой для ученого подтасовкой Д. Макдональд выдает исторически сложившуюся несправедливость, когда в прошлом массы были сознательно устранены от культуры, а последнею распоряжались господствующие классы, за историческую закономерность, и на этом основании пытается доказать неспособность масс к культурному творчеству. Прием не нов.

Продукция «массовой культуры» также отличается удивительным однообразием содержания, формы, стиля, творческих приемов. Тысячекратно используются одни и те же модели, уже испытанные и оправдавшие себя (например, сюжеты в кино и литературе). Что касается технической стороны производства, то оно давно налажено и автоматизировано с учетом новейших достижений организации производства.
Среди буржуазных теоретиков есть сторонники и критики «массовой культуры». Но как те, так и другие, во всяком случае большинство пишущих о ней, считают ее закономерным продуктом современного индустриального общества. Она не является, с их точки зрения, национальной, прописанной в какой-то одной стране, хотя, по свидетельству многих, произрастать впервые она начала в США. Эта культура - неизбежный продукт всех обществ, всех стран, достигших определенного уровня «технической цивилизации». «Массовая культура» - непутевое детище технического прогресса.
Развитие индустрии, рост автоматизации неизбежно ведут к сокращению рабочего времени и увеличению свободного времени для масс, что в свою очередь влечет потребность заполнить увеличившийся досуг доступными, дешевыми развлечениями. Все это и стало причиной появления средств массового развлечения, «популярного искусства». Так говорят и пишут буржуазные теоретики.
Нетрудно увидеть, что в этом на первый взгляд вполне научном анализе упущен важнейший обязательный для всякого строгого научного социологического анализа аспект - социально-экономические основы появления «массового искусства».
То ли из-за отсутствия другого, не буржуазного опыта, то ли сознательно буржуазные ученые упускают такую «деталь»: низкий уровень «массовой культуры» порожден капиталистическими отношениями, разъедающими культуру, превращением искусства в товар, в объект купли-продажи. Но, признав это, они не смогли бы отстаивать другую, явно ложную идею, что «массовая культура» - универсальное явление, охватывающее все общества, в том числе и социалистическое.
Буржуазные теоретики правы, когда утверждают, что «массовая культура», как они ее понимают, не существовала ранее и является продуктом индустриального века. Однако понимание причин, породивших вульгаризацию этой культуры, и в особенности того факта, кто ее «творит», носит извращенный характер.
Основной причиной, считают буржуазные теоретики, понизившей уровень культуры в индустриальном обществе, является демократизация общества и приход в культуру больших масс народа. Решающим фактором, вызвавшим понижение качества продукции «массовой культуры», пишет буржуазный социолог Арнольд Гаузер, является «историческое стечение демократизации культуры с конкурирующим капитализмом»

Угощая нас вином, венгр - хозяин погреба - рассказал легенду или быль о каком-то китайце, который лет девяносто тому назад при обвале погреба был заживо погребен в этом подвале вместе с 30 полными бочками вина. Фрэнк смеется: «Не так уже плохо - 30 бочек вина на последнюю выпивку».
Клубок американского гостеприимства разматывался дальше. Вечер этого воскресенья мы закончили в оклендском ресторане «Морской волк». Ресторан роскошный и оригинальный. Все здесь дышит Джеком Лондоном. Висят его портреты и фотографии. Большие, красивые аквариумы с морскими рыбками, картины маринистов на стенах... В меню также есть все, что может дать желудку океан. Огромных океанских крабов, разрубленных на крупные куски, подают на большущих блюдах.
По пути в гостиницу я спросил Фрэнка, не разоряют ли его такие ужины.
- О, нет, - улыбнулся он,- в таких ресторанах мы не ужинаем. Это только по случаю дня Джека Лондона.
Тот, кто знакомится с культурой современной Америки, не может пройти мимо так называемой «массовой культуры». О ней мне приходилось неоднократно беседовать с американцами.
В США уйти от «массовой культуры» нельзя, как от ливня в степи или песка в пустыне. Она осаждает вас со всех сторон, иногда развязно и напористо, иногда с соблазнительной улыбкой на раскрашенной физиономии. В других главах этой книги приведено достаточно примеров этой «культуры», здесь речь пойдет о не в теоретическом аспекте.
Немного можно назвать вопросов, которые бы волновали западных социологов и эстетиков, особенно американских, больше, чем проблемы «массовой культуры За последние десять лет о ней написано множество книг и бесчисленное количество статей. Что же собой представляет «массовая культура» и каковы ее роль место в культурном развитии человечества?
Под «массовой культурой» (ее часто еще называю «массовое» или «популярное искусство») буржуазные социологи понимают те культурные ценности, которые распространяются посредством массовых средств связи - печати, радио, кино и телевидения. Эти ценности имеют преимущественно художественный характер и рассчитаны на самого широкого потребителя.
«Массовая культура» - это собирательный термин, объединяющий всю продукцию так называемой «индустрии развлечений». К ней относятся коммерческие фильмы, детективная и порнографическая литература, различные телевизионные ревю и шоу, бесчисленные журнальчики с яркими обложками и картинками, неистовые джазы, записанные и размноженные в миллионах пластинок, исполняемые по радио и т. п.
Хотя эта продукция и именуется искусством, однако ей присущи все черты, которые характеризуют массовое производство вообще.
В американской энциклопедии дана следующая характеристика массовой продукции: «Существенными элементами массовой продукции являются: 1) упрощение продукта; 2) стандартизация его частей; 3) использование техники и машинных орудий; 4) тщательная организация рабочих, машин и материалов в последовательном порядке, в сочетании с непрерывным процессом работы; 5) большое количество изделий; 6) планирование и координация всей деятельности, относящейся к производству и распределению»