Дороги западного мира

Две молодые женщины и мальчишка едут в поезде. Куда и откуда, почему? Неизвестно. Одна женщина смертельно больна эмболией. Все они останавливаются в большой гостинице в неизвестном городе. Мальчишка тянется к обеим женщинам, но одна из них, его мать, все время оставляет его. Мальчишка бродит по коридорам огромной гостиницы и видит то, что в его годы не следовало бы видеть. Его мать - здоровая и красивая самка только и думает о мужчинах. Увидев во время сеанса, как двое влюбленных в последнем ряду полупустого зрительного зала судорожно сжимают друг друга в объятиях, она не выдерживает и отдается первому встречному мужчине в церкви, в темном углу. Ее сестра или подруга упрекает ее, увидев на ее белом платье следы пыли и грязи. За этим следует сцена, показывающая мальчика среди карликов. Они шутовски и унизительно кувыркаются на сцене. Мальчик видит, как чужой дядя целует его мать и уводит ее в комнату. Потом туда приходит больная - слезы, упреки. Она оставляет мать ребенка. Последняя судорожно рыдает. Мальчик бросается к матери, целует ее и тоже уходит.
Мать ребенка и случайный встречный стоят в безмолвии. Мужчина по-дурацки крутит свой башмак. Языка друг друга они не понимают, как не понимает их и старый камердинер отеля. Никто не понимает друг друга, даже те, кто говорит на одном языке.
Умирая, женщина оставляет мальчику письмо, написанное также на непонятном языке. Мать с сыном уезжают, бросив умирающую женщину, свою сестру или подругу, в чужом городе. В заключение потрясающе звучит труба, труба архангела. Итог: леденящий ужас. Нельзя часто показывать такие фильмы людям, если их вообще можно показывать.
И, наконец, еще один фильм, в котором переплелось хорошее и плохое. Этот фильм - пример того, как беспомощен талантливый художник без четкой идеи при создании произведения, направленного против зла. Это «Вестсайд-стори» - фильм, поставленный Уайзом и Роббинзом. Фильм очень волнующий, хотя он и оставляет двойственное впечатление. С одной стороны - это смелая новаторская попытка представить в едином сплаве элементы балета, оперетты, оперы и современной драмы на животрепещущий сюжет, раскрыть характер современной молодежи
индустриального американского города, с другой - явное увлечение натуралистическими сценами, заимствование приемов из гангстерских и ковбойских фильмов. Сюжет древний: борьба двух враждующих групп молодежи, разделенных по национальному признаку (кажется, испанцы и американцы).

Достаточно указать только на некоторые особенности, чтобы увидеть коренное различие этих культур. Социалистическая культура, во-первых, единая, она не представляет «массы» и «элиты». Во-вторых, социалистической культуре чужд дух бизнеса и торгашества. Произведения искусства создаются у нас не во имя прибыли или исключительно ради развлечения, но с целью воспитания, образования народа, эстетического наслаждения людей. Ясно, что развлекательный элемент не отнимается у советского искусства, но государство не позволяет эксплуатировать его с целью наживы отдельных групп людей. И, наконец, последнее по порядку, но не по значению,- общенародная культура социалистических государств по своему содержанию отражает подлинные интересы и вкусы народа. Общество- сложнейший организм и, конечно, и при социализме нельзя оградить полностью потребителей искусства от проникновения халтурных и низкопробных произведений в кино, театры, в литературу. Однако же в основе таких фактов не лежат корыстные цели бизнеса, государство и общественность внимательно следят за тем, чтобы трудящимся социалистического общества предлагались высокохудожественные произведения современного и классического искусства. Наша художественная критика ориентирует художников равняться на высокоразвитые эстетические вкусы и не потакать отсталым, мещанским вкусам людей, принимающих обманчивую позолоту за настоящее золото. В социалистическом обществе ценность произведений искусства не измеряется величиной дохода, который приносит их распространение. Такой торгашеский принцип чужд самому духу социализма. Мерилом ценности искусства здесь являются его подлинные художественные достоинства. Они придают ему значимость и обеспечивают его успех. Произведения высокой художественности и идейной глубины, подлинные духовные сокровища и будут составлять будущую, наиболее высокую культуру коммунистического общества.
Что же касается массового характера культуры, то сам по себе он ничего отрицательного не содержит. Сетование буржуазных теоретиков на то, что сейчас во все сферы жизни вошло слишком много людей, что массы настойчиво требуют зрелищ и это неизбежно ведет к обесцениванию культуры, к ускоренному и вследствие этого к пониженному по качеству производству ее ценностей, опровергается социалистической действительностью. Разве произведения Пушкина, Шевченко, Толстого или Шолохова теряют в своем качестве от того, что издаются в миллионах экземпляров и читаются десятками миллионов людей? Наша жизнь показывает, что в подавляющем большинстве случаев общенародную популярность завоевывают действительно высокохудожественные произведения. В кино, например, такие фильмы, как «Чапаев», «Летят журавли» и др. Одним словом, чтобы завоевать известность среди миллионов, художественное произведение не должно опускаться до уровня самого малообразованного и нетребовательного потребителя.

Даже великие творения прошлого опошляются, ибо Бетховен и Бах становятся аппендиксом к рапсодиям, рекламирующим слабительное, жевательную резинку, пиво и т. п. Произведения Микеланджело и Рембрандта используются для декорирования мыла и бритвенных лезвий, стиральных машин и водочных бутылок .
Такое состояние дел пугает и тревожит многих трезво мыслящих буржуазных ученых, и, хотя они не всегда открыто присоединяются к борцам за прогрессивную культуру, все же они чаще выступают с требованием запретить распространение и пропаганду порнографии, книг и фильмов, живописующих и прославляющих всякое насилие. В некоторых капиталистических странах, правда, существуют законы, формально запрещающие, например, распространение порнографии. Однако эти законы бессильны против бизнеса. Надписи на подобного рода книгах «строго для взрослых» служат лишь рекламой, ибо, издаваемые в огромном количестве, они так или иначе попадают в руки несовершеннолетних, не говоря уже о том, что торговцы подобной литературой не слишком уж и придерживаются указаний цензуры.
Американский кинокритик Г. Альперт в статье «Искусство или бесстыдство?» приводит множество фактов, свидетельствующих о «гибкости» американской цензуры. (Кстати, сам он осуждает даже наиболее либеральную цензуру в отношении голливудских фильмов.) Так, цензурные власти, запретив демонстрацию некоторых фильмов, через несколько лет снимают этот запрет под тем предлогом, что те или иные пороки, показанные в фильме, ввиду распространения их в реальной жизни якобы потеряли свое развращающее влияние. В штате Нью-Йорк, пишет Альперт, суд постановил, что фильмы о нудистской колонии (о колонии голых) неприличные, однако верховный суд пересмотрел решение на том основании, что нудизм не равноценен бесстыдству. В этой же статье приводятся слова одного кинодеятеля, который охарактеризовал лицемерие голливудской цензуры такими словами: «Студия может выпустить в продажу семь кругов греха, если только в седьмом круге все грешники будут осуждены». Любые извращения, пишет Альперт, могут быть показаны в кино, если только их сумеют облечь в «невинную форму». В таком случае «цензурный администратор становится глухим и слепым»
Эротика в искусстве - доходная статья, поэтому многие серьезные произведения подвергаются соответствующей обработке, чтобы увлечь зрителя откровенной сексуальностью. Примером может служить французский фильм «Презрение» с участием Бриджит Бардо. Фильм создан по известному роману А. Моравиа. Его героиня на протяжении почти всего фильма совершенно нагая.
Тонкий психологический роман Моравиа заменен грубым натурализмом - демонстрацией различных поз героини. Все это придает фильму совершенно другое, отличное от романа направление, привкус, которого нет в книге. Эротика заслонила очень сложную и тонкую сеть человеческих взаимоотношений, описанных в романе итальянского писателя. Права газета «Сан-Франциско кроникл», когда в статье «Цензура над фильмами» констатировала, что голливудские фильмы с каждым днем «становятся грязнее и грязнее».

Даже Стейт-сити с кинотеатрами и магазинами - вторая улица города, что-то вроде нью-йоркского Брод вея,- хороша только возле центральной площади,
а дальше к югу - низкие закопченные дома вперемешку с пустырями, которые используются для стоянки автомобилей, складов, свалок.
По пути в Чикагский университет я по ошибке поехал надземным метро и немного отклонился от центральной железнодорожной линии. По обе стороны моего пути стояли закопченные, полуразрушенные жилища, такие грязные, что трущобы Неаполя с развешенным бельем могли бы показаться дворцами - они, по крайней мере, залиты солнцем. Здесь же все дома покрыты гарью.
В Чикаго несколько университетов. Два из них - Чикагский и Северо-Западный - довольно солидные. Расположены они почти за пределами Чикаго, в пригороде. Здания по архитектуре - подражание английским средневековым университетам, с некоторой скидкой на XIX век. Занимают они довольно большую площадь, много простора, парков. Старые здания чередуются с постройками стиля «модерн» (стекло и сталь). В центре университетских городков - обязательно церковь.
Городской художественный музей «Институт искусства» - очень хорош, хотя беднее бостонского, не говоря уже о Метрополитен музее в Нью-Йорке. Однако есть полотна Рембрандта, Тьеполо, Воронезе, Рубенса. Много картин французских импрессионистов, несколько очень хороших полотен Пикассо.
Во время моего пребывания в этом музее была выставка полотен Беклина. Когда собрано лучшее, что написал этот своеобразный художник, то смотрится оно иначе, чем его два-три полотна.
В каждом большом американском музее есть холлы с надписью - «Новые поступления». Обновляются они очень часто. Особенно поражает обилие полотен импрессионистов. Моне, Ренуара, Ван Гога сейчас совершенно недостаточно смотреть только в Европе. Худо, женственные сокровища обедневшей старушки - Западной Европы - постепенно перекочевывают в США. На аукционах по продаже произведений искусства цена, названная заокеанскими покупателями, остается окончательной. Известно, что лорд Элжин вывез в Англию одну Кариатиду из Эрехтейона в Афинах; мадам Изабелла Гарднер вывезла огромную многоэтажную виллу эпохи Ренессанса из Италии. Вилла великолепна. Бостон может гордиться ею. Однако итальянцы могут гордиться еще больше: их гордость не будет запятнана меркантильным чванством.
Неплохи в США музеи естественной истории. Лучшее в них то, что они не ограничиваются выставкой экспонатов, а стараются представить наглядные картины жизни и быта народов. Вы видите не только образцы орудий труда, например, эскимосов, но их одежду произведения искусства и даже такую картину - эскимос сидит в ялике и готовится бросить гарпун в тюленя. Все это в натуральную величину, сходство с действительностью поразительное.
Такие экспонаты особенно полезны для учащихся. В картинных галереях много школьников, копирующих картины. Я видел только тех, кто срисовывал произведения реалистического искусства. Случайность? Думаю, что нет. Неиспорченные детские чувства более остро ощущают вредное и фальшивое и тянутся к истинному искусству.
Мне не раз приходилось наблюдать, как ведут себя школьники в музейных залах, где выставлены полотна абстракционистов. В большинстве случаев они посещают музеи всем классом, вместе с учителем. В одном из музеев Чикаго учительница долго водила малышей по бесконечным залам с произведениями абстракционистов. Школьники с недоуменными лицами уныло брели за ней. Учительница явно не знала, что сказать им о грязных черных полосах или кляксах на огромных полотнах. Наконец, в одном из таких залов она нашла картину с надписью «Фигура», на которой, хоть и с большим трудом, но все же можно было различить какое-то подобие отдельных частей человеческого тела. Учительница облегченно стала показывать оторопевшим ребятишкам нарисованное, сопровождая показываемое словами: «это рука», «это нога» и т. д. Жаль было школьников. Как бы ожили их лица при виде «Ночного дозора» Рембрандта или «Запорожцев» Репина!

Логика и принципы, на основании которых Института интернационального воспитания, курировавший мою поездку по США, организует мне встречи, непонятны. И я давно уже перестал ломать голову над этим. Как правило, не избегаю никаких встреч, хотя и обнаруживаю после некоторых, что время прошло впустую.
Однажды мне прислали три билета в концерт - играл симфонический оркестр города Чикаго. В программе четыре произведения, в том числе «Вторая симфония» Бородина, исполненная с блеском и вызвавшая долгие и бурные аплодисменты публики.
Вечером - перед концертом - за мной заехали молодые супруги Ш. и пригласили к себе домой на ужин. Потом мы поехали в концерт. После концерта зашли в бар выпить коктейль. В общем, не считая времени концерта, я провел с ними около пяти часов. За это время милая и любезная пара задала мне, без преувеличения, вероятно, вопросов шестьдесят, самых разных, среди них много предельно наивных.
Танцуют ли и поют русские, когда собираются на дружеских вечеринках? Правда ли, что водку у нас пьют стаканами? (Отвечаю: да, но в последнее время перешли на литровые банки. Смеемся вместе.) Сравниваю ли я то, что вижу в Америке, с тем, что есть в СССР, есть ли у нас такси и т. д.
Но в основном их интересовала система обучения, организация медицинского обслуживания в нашей стране. Как всегда, факты из нашей жизни производят на них сильное впечатление.
Чем дальше отъезжаешь от Атлантического побережья Америки к Западу, тем больше убеждаешься, насколько мало знают американцы о Советском Союзе, о советском искусстве и литературе, образе жизни наших людей. В США неизмеримо меньше переводят на английский язык книг наших писателей, театры ставят меньше пьес советских драматургов (я не встречал за время моего пребывания в США ни одного такого спектакля), чем это делаем мы по отношению к американским писателям. Газеты, конечно, пишут много об
СССР, но чаще всего - о наших недостатках, действительных и мнимых, выдуманных самими газетчиками. Отсюда - девственное неведение многих американцев относительно Советского Союза, культуры нашей страны. Я нередко встречал людей, у которых круг представлений о нашей стране замыкался в четырех словах: балалайка, самовар, тройка и, конечно, водка. В беседах с такими людьми я говорил, что самовары мы давно переделали на космические корабли, а на тройках из Москвы до Владивостока добираемся за шесть-семь часов.

На философском факультете Северо-Западного университета в Чикаго, в гостях у профессора Р. Браунинга, преподавателя истории политических учений, меня энергично атаковали философы и эстетики. Спорили много, в основном об искусстве. Один молодой эстетик на вопрос, что он считает новым в современном искусстве, без колебаний ответил: «поп-арт».
- Новое,- соглашаюсь я,- но не в искусстве.- И для иллюстрации вытягиваю за нитку из чашки с чаем мешочек с заваркой (эта привязанность американцев к такому довольно неэстетичному и малоудобному способу заварки чая - одна из загадок американского образа жизни).- Подвесить это на полотне - и типичное произведение в стиле «поп-арт» готово. Это будет новым и неожиданным в использовании мешочка с чаем. Но ведь здесь ничего не будет нового для искусства, т. е. такого, что обогатило бы эстетическую культуру человека.
Философы смеются, пока эстетик обдумывает возражение.
В разговоре затронули также вопрос о преподавании истории политических учений. Кстати, марксизм (по существу это анти марксизм) в США, как и в Англии, рассматривают не в курсе философии, а в курсе истории политических учений. Спрашиваю у профессора Браунинга:
- Что если студент на ваш вопрос о марксизме во время экзамена правильно излагает идеи Маркса, показывает глубокое знание марксистской литературы, ставите ли вы ему высшую оценку?
ИЗ
Шеф философского отделения кажется немного смущенным и долго, но неубедительно объясняет мне, что важно также толкование, интерпретация этих идей студентом.
Из его ответа я заключаю, хотя, конечно, у меня и раньше не было сомнений, что от студента требуют не знания марксизма, а его критики.
- Ну, скажите, пожалуйста, когда вы читаете о марксизме, рекомендуете ли студентам произведения Маркса, Энгельса, Ленина?
- Как вам сказать,- мы не всегда вообще рекомендуем литературу студентам. Это их дело, что читать.
Просмотрел я и программу по истории философии. Непостижимо (впрочем, я другого не ожидал), но русская история философии представлена преимущественно идеалистическими течениями. Гордость русской общественной мысли - русские революционеры-демократы - затерялись в море консервативных школ рус-; ской философии.
Перед началом беседы - обязательно вопросы: что и кого я читал из современных американских и западноевропейских философов; знакомы ли нам имена Гуссерля, Кьеркегора, Витгенштейна и др.
Я всегда подробно отвечал на эти вопросы с удовольствием, предвкушая, что после этого смогу задать такого же характера вопрос,- кого из наших советских философов или литераторов они знают. Как часто, на этот вопрос мне отвечали только улыбкой!

Писателя Джойса - автора нашумевшего «Улиса» - один из молодых людей спросил, как долго тот работал над одним из своих романов? Джойс иронически ответил: «Весь остаток вашей жизни». Этот ответ означал, что молодому человеку надо постигать сей роман на протяжении всей своей жизни.
Величие и глубина драм Эсхила во многом зависят от трудной и часто непонятной, тяжело постигаемой формы. То же самое в музыке. Наконец, форма может быть настолько сложной, что ее никто понять не сможет, кроме самого создателя, композитора и т. д.
Лекция не была закончена в день моего посещения, но уже было ясно, что лектор стал на стезю модернистской эстетики, оседлав ее любимого коня - право на создание искусства для немногих, даже для одного.
После лекции я спросил профессора, что же останется от искусства, если художники будут создавать произведения, понятные только им, да и то не всегда: О какой коммуникации может тогда вообще идти речь? Искусство для одного человека - это уже не искусство, Вместо ответа профессор Айкен любезно подарил мне оттиски своей статьи.
С большим интересом я знакомился с работой социологической лаборатории Гарвардского университета в здании Вильям Джемс билдинг. Этой лабораторией заведует профессор Талкотт Парсонс. В 1963 году Парсонс посетил Советский Союз, побывал в Киеве, в частности в Институте философии Академии наук УССР, рассказал нам о работах американских социологов. По возвращении в Америку он написал статью, которая, надо отметить, была проникнута желанием понять советскую социологию.
На сей раз я был гостем профессора Парсонса. Социологическая лаборатория Гарвардского университета представляет собой нечто вроде довольно внушительного вычислительного центра со счетными машинами, картотекой и другим оборудованием, занимающим четыре большие комнаты. С вычислительными машинами работают не инженеры, а социологи, обученные правилам и методам работы с вычислительной техникой. Кроме того, лабораторные счетчики для исследований связаны телефоном, подключенным к специальному аппарату, с крупным вычислительным центром Массачузетского политехнического института. По телефону вы диктуете туда определенную программу, статистические данные и т. п., а счетные машины института сразу же возвращают вам решение, которое принимает подключенный к телефону аппарат.

На вопрос, неужели в будущем человек с талантом Бетховена должен угаснуть, поскольку музыку будут
юз
Писать только машины, ясного ответа профессор Пор ной не дал.
После знакомства с Нью-йоркским и Колумбийским университетами, в соответствии с моей программой, которую предложил мне Институт интернационального воспитания в Нью-Йорке, я должен был посетить знаменитый Гарвардский университет, который считаете одним из ведущих университетов Америки, которым американцы очень гордятся. Действительно, в нем много интересного, заслуживающего внимания, особенно в области естественных наук.
В Гарвардском университете я прослушал несколько лекций по эстетике, философии, побывал в лабораториях на гуманитарных факультетах. Об одной из лекцый хочется рассказать. Это лекция профессора Генри Айкена, известного американского философа и эстетика.
Тема его лекции: «Взгляды Льва Толстого на искусство. Искусство, как средство коммуникации». На лекции, которая длилась один астрономический час, как это здесь принято, присутствовало более сотни студентов.
Профессор Айкен прочел лекцию с подъемом, интересно и, вместе с тем, просто. Но взгляды Л. Толстого на искусство он излагал преимущественно по его книге «Что такое искусство?», почти не делая никаких ссылок и добавлений, не используя других высказываний Толстого, известных из его писем и художественных произведений.
После лекции я спросил профессора, почему он ограничился только изложением мыслей Толстого, высказанных в его знаменитой работе «Что такое искусство?». Он ответил, что вынужден был многое пропускать из-за недостатка времени.
Надо отдать должное американскому профессору: взгляды Толстого он излагал довольно объективно, доходчиво и часто в остроумной форме.
Вторую половину лекции профессор Айкен посвятил комментариям, начав полемизировать с Толстым с точки зрения современной западной эстетики. Это была критика Толстого справа. Основной довод профессора был следующий. Толстой требует ясности и простоты формы в интересах эффективности, понятности и доходчивости искусства для людей. Однако многие произведения искусства, несмотря на сложную, трудную, временами двусмысленную и даже малодоступную форму, остаются шедеврами искусства. Часто именно это придает им величие, возвышенность, обаяние. Произведения самого Толстого (например, «Война и мир») не очень просты по форме, доказывал профессор, но несравненны с художественной точки зрения.

Восхваляя нового идола в царстве модернизма, обозреватель «Нью-Йорк тайме» делает такое «ценное» признание о предшествующем фаворите: «поп-арт умирает обессилев от разврата, зараженный профессионально» болезнью проститутки». Да, «так проходит слава мира» Впрочем, такая откровенная оценка «поп-арта» одни американским художественным критиком не мешает массе других воскурять фимиам одновременно и «поп-арту» и «оп-арту».
Вероятно, не все читатели газеты «Нью-Йорк тайме»: разделяли восторженную оценку выставки оптического искусства «Отзывчивый глаз», и в одном из номеров эта газета вынуждена была опубликовать письмо читателя с таким характерным названием: «Отзывчивый читатель: непопулярное оптическое искусство» (в оригинале игра слов - «Unpopular Op»).
В этой статье «отзывчивый читатель» довольно убедительно развенчивает миф о новаторстве оптического искусства, ссылаясь на аттракционы нью-йоркского городка в Кони-Айленд, где есть и кривые зеркала, и движущиеся цвета, и тому подобные детские забавы. Замечание, конечно, справедливое. В детских городках многих стран давно используются приемы, которым представители «оп-арта» пытаются удивить мир.
Автор письма резонно считает, что искусство должно передавать эмоции зрителю, выражать настроение души человека. Создавать искусство, рассчитанное только на зрительные эффекты, в котором человеческий глаз является конечной целью, по мнению автора, так же ошибочно, как считать «пишущую машинку формой литературы или горшок видом возвышенного кулинарного искусства, а швейную машину видом совершенного швейного ремесла».
Именно потому, что наше время проникнуто духом материализма и технизации, нельзя лишать искусство духовного содержания. Если оптическое искусство, не без иронии заключает автор письма, является вехой в развитии современного искусства, тогда председатель индустриального треста должен быть объявлен современным Микеланджело. Оценка оптического искусства читателем «Нью-Йорк тайме» с точки зрения его технической стороны несомненно трезвая.
Но вернемся к Музею современного искусства. Описанная выставка занимает только часть его вместительных залов. В других залах - произведения всех новейших «измов» модернизма, собранные почти во всех странах Европы и Америки. Есть также (однако в небольшом количестве) полотна импрессионистов: Ван Гога, Сезанна, Дега, Матисса.
Очень много полотен Пикассо. Знаменитые «Герника», «Женщины Авиньона» и др. «Герника» - могучий крик против ужасов войны. Но скорее крик, чем призыв. Однако картина впечатляет. Во всяком случае, все ее надломленное, покалеченное, изуродованное и судорожное в какой-то мере оправдано. Этого чувства не вызывают ярмарочная лоскутная декорация Мирро, необузданная, болезненная фантасмагория Блума, красочные, но мистические видения Марка Шагала, безудержная, хаотическая пляска цветов Поллака. И опять... Пикассо, но другой, непонятный, сумбурный и, кажется, неумно шутящий над серьезным искусством. Этот Пикассо вызывает сожаление. «Если ошибается мудрец - весь мир спотыкается за ним», - гласит арабская пословица. А Пикассо знают миллионы.

Невольно в некоторых залах этого музея люди кажутся механическими, управляемыми по радио, аппаратами, состоящими из транзисторов, сопротивлений и кнопок. Вот они передвигаются от одной картины к другой, фиксируя своим электронным мозгом (сверхчувствительной кинолентой) все виденное, без чувств, эмоций, но зато их кибернетическая память удержит все виденное. «Несовершенный» же человек, продукт старушки природы, выходит из этих залов с каким то миганием и светлячками в глазах. В самом деле, мгновенный, сверхчувствительный фотоэлемент робота, Конечно, определил бы, что большое густо-черное полотно Рейнгардта состоит из девяти почти не различимых вооруженным глазом черных квадратов; простому же смертному приходится до боли в глазах всматриваться в этот огромный однотонный прямоугольник и, наконец, очевидно, под влиянием надписей, начинаешь видеть в воображении эти квадраты
Выставка произведений оптического искусства была шумно разрекламирована нью-йоркскими газетами, ведь Нью-Йорк уже давно претендует на лидирующую роль в области модернизма,- былые лавры Парижа не дают ему покоя. Вот некоторые выдержки из статей,
Посвященных выставке «Отзывчивый глаз», которые могут представлять интерес с той точки зрения, с каким азартом американская пресса превозносит новые трюки модернизма и с каким презрением она отзывается сегодня о том, что хвалила взахлеб вчера. В воскресном номере «Нью-Йорк тайме» от 26 февраля 1965 года сообщалось, что выставка оптического искусства является блестящей демонстрацией «мастерства на службе новой идеи, показывающей, каким должно быть искусство в нашем столетии». Произведения этого искусства, писала газета, могут быть холодны и объективны, как лабораторный эксперимент, они могут ничего не говорить о духовных целях, которые вдохновляли великое искусство прошлого Но они, по крайней мере, искусство или ремесло, «верны нашему времени». Дальше в статье делается попытка доказать, что, хотя это искусство и «не могло бы быть частью плафона Сикстинской капеллы», оно все же наилучшим образом соответствует представлениям и духу современности и. что понимание произведений оптического искусства будет зависеть от того, «насколько решительно мы признаем банкротство старых ценностей». «Их красота как объектов искусства,- пишется в статье,- зависит от принятия предпосылки, трагической самой по себе, что гуманистические ценности- исчерпаны сегодня... и они (предметы «оп-ар-та».- Н. Г.) являются единственными объектами, создаваемыми сегодня как искусство, которые могут соревноваться с ракетодромами и индустриальной техникой как выражение специфического характера нашей цивилизации».
В этом искусстве, пишет автор статьи, есть только один недостаток, заключающийся в том, что его произведения невозможно фотографировать, поскольку его «образы меняются, двигаются, растут, отступают, расцветают и увядают по мере того, как взгляд скользи по ним». Эта форма искусства, «существует только своем собственном присутствии», и ее нельзя многократно дублировать, как картины Микеланджело.