Дороги западного мира

Профессора Бирдслея дома нет, его сын не смог определенно сказать, где можно найти отца. Повесив телефонную трубку, я начал думать, что делать дальше. В канцелярии университета мне сказали, что гостиницы в колледже нет и я решил вернуться обратно в Честер. Я не знал, что, как гостю университета, мне уже была приготовлена в общежитии комната со всеми удобствами. Это мне стало известно на второй день, когда профессор Бирдслей привел меня в комнату с табличкой на дверях, гласящей, что здесь живу я. В этой комнате я пробыл только одну минуту, как ни агитировал меня профессор Бирдслей переехать из Честера в Сварсмурс, но я отказался. До смерти надоело таскаться с чемоданом из-за двух дней, а оттуда опять в Честер, ибо билет на автобус у меня был до Нью-Йорка и сесть в машину можно было только в Честере.
После неудачного визита в Сварсмурс-колледж еду опять в Честер. Хозяин гостиницы, узнав из заполненной мною карточки, что я из СССР, смотрит на меня с нескрываемым любопытством. По-видимому, не часто бывают советские люди в этом маленьком городишке. Отдавая мне ключ, он дружески хлопает меня по плечу.
Вечером иду к автобусной станции. Чемодана нет, решил ждать до утра. Если не будет чемодана, попрошу утром профессора Бирдслея помочь мне в этом деле, хотя очень не хотелось бы. К счастью, чемодан прибыл утренним автобусом, и я с облегчением поехал в колледж.
Профессор Бирдслей встретил меня исключительно любезно. Разговор сразу же перешел на проблемы эстетики.
Полдня профессор не отпускал меня, возил на машине, показывал колледж, угостил обедом, возил в замечательный частный музей, где собрано огромное количество картин французских импрессионистов, много известных полотен Пикассо, Модильяни, особенно много картин Ренуара, несколько картин Тинторетто, Коро.
Стены двухэтажного особняка увешаны ценнейшими полотнами, залы его наполнены скульптурой и предметами прикладного искусства. И всем этим многомиллионным, неоценимым богатством владеет один человек. Правда, собравший эти сокровища человек умер и картинами, а также дворцом владеет его наследник. Охрана во дворце очень суровая. Допуск сюда - только два дня в неделю. Цена билета один доллар. Обычно у входа во дворец, еще до начала допуска, вдоль высокой железной ограды выстраивается очередь. Полицейский почти каждого предупреждает - никаких фотоаппаратов, не курить, дамские сумочки сдать в гардероб. Прежде чем войти во дворец, надо оставить свою подпись в книге, которую держит другой полицейский. Во дворе охрана в каждой комнате. Не допусти бог даже нечаянно прикоснуться к раме картины - сейчас же последует очень строгое напоминание, что этого делать нельзя.
Профессор любит живопись. Я - тоже. Поэтому во дворце мы провели добрых полдня. Потом он представил меня трем молодым студентам. Это его новые друзья. Один из них учится на русском отделении. Был в СССР с группой студентов три месяца, неплохо говорит по-русски. Именно он просил профессора договориться о встрече со мной. У него совсем нет практики, ибо русских в колледже нет, а ему бы очень хотелось поговорить по-русски. Что ж, мне тоже. Мы с удовольствием беседуем. Спрашиваю о его впечатлениях после посещения СССР. Отвечает, что его впечатления очень сложные. Моему собеседнику очень понравился Киев, мне лестно это слышать. Расстаемся по-дружески. Молодой человек, по-видимому, доволен. Я научил его нескольким русским выражениям и поговоркам. Мне же было приятно видеть в нем юношу, который очень трезво судит об искусстве и очень критически относится к «поп-арту». После посещения Сварсмурского колледжа снова возвращаюсь в Нью-Йорк.

- Но ведь таких семей, как Рокфеллер, ничтожное количество, - восклицает дама из министерства.-
Правительство налагает на них огромные налоги. Сейчас быстро все уравнивается.
И опять одна и та же песня о том, какие перспективы процветания ждут американский народ в скором будущем.
Спор начинается опять и всерьез. После Алабамы - вьетнамская проблема. Я слышал разные объяснения причин присутствия американских войск во Вьетнаме, но объяснение моей собеседницы меня поразило: «Мы, американцы, добродушный и щедрый народ, мы любим помогать и оказывать помощь странам, которые просят нас об этом».
Выдержать такое невмоготу.
- Позвольте, неужели газ и напалм вы называете щедростью? Что же тогда вы называете круэлти - жестокостью и варварством? Очень странно, может быть, в Америке кто-нибудь вам верит, но остерегайтесь говорить об этом за пределами вашей страны.
Разговор становится не совсем любезным. Дама меняет тему, я не возражаю. Расстаемся любезно.
На второй день новый путь в Сварсмурс-колледж, приезд к профессору Монроэ Бирдслею - вице-президенту Американского эстетического общества и автору ряда книг по эстетике. До отъезда у меня есть несколько часов в резерве. Прогуливаюсь в последний раз по американской столице. Когда проходил мимо Белого Дома, заметил длинную, но быстро двигающуюся очередь. Это люди, желающие посетить Белый Дом. Почему бы не посетить его и мне? Пристраиваюсь в очередь, через 15 минут - в Белом Доме. Сравнительно небольшое здание напоминает провинциальный дворец русского помещика средней руки. Портреты президентов и общественных деятелей американского государства. Ухожу с чувством человека, которому еще на одну достопримечательность осталось меньше видеть.
К вечеру этого же дня я прибыл в Честер - небольшой городок, рядом с Филадельфией. В нескольких ми лях от него расположен Сварсмурс-колледж, где у мен назначена встреча с профессором Бирдслеем. Ехал я в автобусе популярной на американском континенте компании «Серая собака». В Вашингтоне на автобусной станции зарегистрировал багаж, получил квитанцию и уселся в автобусе. Меня заверили, что чемодан я получу по прибытии.
В Честере, после того как из автобуса выгрузили чемоданы, иду в агентство этой же автобусной линии за багажом. Чемодана нет. Спрашиваю чиновника - что это значит? Ответ сухой, лаконичный:
- Не знаю.
- Но кто же знает, - настаиваю я. - Что я должен делать?
- Откуда я знаю? Я не вез вашего багажа.
- Но вы работаете в этой фирме. Вы должны мне объяснить, по крайней мере, к кому я должен обратиться?
- Звоните в Филадельфию.
- Куда я должен звонить?- Поймите,- я иностранец, не знаю ваших порядков.
Наконец нерадивый служащий начертил неразборчивым почерком несколько иероглифов, по которым можно было догадаться, что это буквы и цифры телефона.
- Хорошо, я позвоню, но мне надо ехать дальше. Не могу я ехать без чемодана или откладывать из-за этого поездку.
- Господин, не тратьте моего и своего времени. Я вам сказал, что я ничего не знаю. Приходите к вечернему автобусу, может быть, в нем будет и ваш багаж.
Поняв, что слухи о блестящем американском сервисе
сильно преувеличены, я сел в автобус и поехал в Сварсмурс-колледж. Но, как это часто бывает, неудачи следуют чередой.

Как почти во всех американских городах, центр города очень отличается от основной части. В Вашингтоне это особенно бросается в глаза. Удалитесь на несколько кварталов, от сверкающих мрамором и белым камнем классических зданий американской столицы - и вы попадете на унылые, не очень чистые, типично провинциальные улицы.
Утром, в понедельник, прежде всего, иду в посольство Советского Союза. Как приятно поговорить по-русски, почувствовать себя в своей среде. Просматриваю подшивку советских газет, которые давно не читал. Но вот и время идти за неизбежной программой. Опять в руках листки бумаги, где все расписано. Начинается «служба». Беседы в университете с философами мало, чем отличаются от предыдущих.
В Говардском университете учится много негров. Один эстетик жаловался, что работать с ними трудно. Почему? - спрашиваю с удивлением. Он объясняет, что большинство негритянских студентов знают, что диплом немногое меняет в их жизни, и после окончания университета"" им приходится туго - очень трудно найти работу. Отсюда и равнодушие к занятиям.
В кабинете филологического факультета в Говардском университете надпись большими буквами на русском языке: «издавайте или погибайте», с четко намеченными ударениями. Оказывается, один философ, который усиленно изучает русский язык, написал в виде лозунга то, что особенно волнует преподавателей университета - проблема издания трудов. Продвижение по службе во многом зависит от количества опубликованных работ. Отсюда популярное в американской профессорской среде выражение: «publish or perish».
Кроме того, все стены этого кабинета облеплены листами с таблицами русских спряжений. Русский язык успешно шествует по Америке, по многим ее университетам, захватил он также «сухих, как пыль», философов.
Вечером ужин в одной из вашингтонских семей. Проливной дождь, но надо ехать. Прием очень любезный. Хозяин - директор одного из музеев, поклонник живописи. В квартире много неплохих картин. Разговор, конечно, об искусстве.
В 101-й раз мне пытаются раскрыть «тайны» абстракционистского искусства. Так устал от этих «тайн», столь нехитрых, что не хочется говорить серьезно. Все время отшучиваюсь. В разговоре принимает участие пожилая дама, работающая в правительственном учреждении. За ужином, после нескольких рюмок вина, она энергично принимается за меня, ставя вопросы в лоб:
- Вы долго путешествуете по Америке, видели многие города. Скажите честно, что вам нравится, а что не нравится здесь?
Вопрос для меня не новый, сколько раз я отвечал на него разным людям. Однако все сначала. Пытаюсь отговориться:
- Я - гость и мне не хотелось бы говорить здесь о том, что мне не нравится в Америке.
- Нет, нет, обязательно скажите.
- Ну, что ж, если хотите... Вы знаете, что я марксист. Живу в стране социализма и, естественно, не могу одобрить то, что у вас существует такой образ жизни, который позволяет иметь все блага Рокфеллерам и жалко прозябать миллионам людей, многих из которых я видел сегодня у Белого Дома. Они проходили здесь с плакатами на спине: «Я - ветеран. У меня трое детей. Работы я не имею. Благотворительные учреждения дают мне жалкую помощь...»

Несколько другие возражения критикам «массовой культуры» выдвигает американский профессор Даниэл Белл. Он считает, что главная ошибка последних состоит в утверждении, что «массовая культура» пришла на смену чему-то более высокому и цельному. Но ведь это неверно, заявляет профессор Белл. Раньше, столетия два назад, развлекались такими зрелищами, как петушиные бои, публичные казни и т. п. И можно ли сравнивать содержание этих кровавых сцен с бледной их копией в современном кино? Современное «массовое искусство», следовательно, менее вредит массам, чем их невежество в прошлые века.
С сочувствием Белл цитирует мысль другого защитника «массовой культуры» Э. Шилса, утверждающего, что чтение хороших книг, наслаждение музыкой и живописью высокого качества несомненно больше распространены сейчас, чем в прошлом, и нет никаких оснований предполагать, что люди отдаются им менее глубоко.
Рассмотрим по существу эти высказывания в пользу «массовой культуры». Во-первых, казни и петушиные бои, хотя и являлись зрелищами, не были искусством. Сейчас же изображения убийств и казней (кстати, в западном кино они далеко не выглядят бледными копиями настоящих убийств) стало одной из излюбленных тем в «массовом искусстве». Не случайно один остроумный критик сказал, что со времен Марии Медичи никто столько не заработал на убийствах, как знаменитая «делательница» детективных романов Агата Кристи.
Во-вторых, вопрос о том, что для людей лучше вообще не знать хорошего искусства или поглощать огромными дозами растлевающие мысли и чувства вульгарного искусства, по меньшей мере спорный.
В-третьих, и это самое главное, хотя сейчас и больше людей читают хорошие книги, но зато сейчас значительно больше людей, чем в прошлом, читают и плохие книги. Плохое искусство было всегда, но оно никогда не было так распространено, как сейчас. Раньше никто не занимался специальной, организованной продажей халтуры, массовое производство которой стало бы источником дохода, бизнесом. Сейчас же распространением дешевой продукции «массового искусства» занимается могучая сеть деловых корпораций, опутавших почти весь мир. В силу этого сложилась такая ситуация, когда хорошее, серьезное искусство находится в крайне невыгодном положении по сравнению с подделкой под него, на изготовление которой не требуется ни много времени, ни много затрат. Раньше театру Шекспира противостояли в Англии петушиные бои, но они не были искусством и поэтому не были опасны театру. Сейчас же театру Шекспира противостоит другой театр - театр «абсурда», например, или голливудские боевики, претендующие на звание произведений искусства и поэтому представляющие неизмеримо большую опасность для серьезного театра.

В 1958 г. в США вышла объемистая книга «Массовая культура. Популярное искусство в Америке». В нее вошли статьи и очерки о «массовой культуре» свыше пятидесяти социологов, эстетиков, журналистов, художественных критиков, деятелей искусства и т. д. Мнения были разные. Однако большинство авторов резко осуждало «популярное искусство», клеймило его как эрзац, халтуру, «китч» (кухонное искусство), указывало на его растлевающее влияние на публику. Конечно, в этой книге были и другие статьи, где делалась попытка обелить «массовую культуру» и доказать ее благо для американского общества.
В последние годы защитники «массовой культуры» пытаются заглушить голоса ее критиков. Особенно много усилий затрачивают, чтобы облагородить пошлую рожу «массовой культуры», Давид Мэннинг Уайт, профессор социологии Колумбийского университета Даниэл Белл, Элвин Тоффлер и др. Совсем недавно последний выпустил книгу «Потребители культуры», отрывки из которой печатались в октябрьском номере журнала «Лайф» за 1964 г.
В этой книге он воинственно обрушивается на тех, кто считает США страной второсортной культуры. Особенно достается критикам «массового искусства», в частности Д. Макдональду. Он называет его снобом и жалящим оводом по профессии. Он пытается опровергнуть основной тезис Д. Макдональда и других критиков «массовой культуры»: с ростом количества театров, библиотек и, следовательно, количества слушателей и читателей качество искусства становится худшим. Тоффлер приводит большое количество данных, показывающих, что в США увеличилось количество постановок классических пьес и концертов, на которых исполняется серьезная музыка. Но он умалчивает о том, что вместе с этим неизмеримо выросло количество постановок бездарных и просто пошлых пьес, а также джазов, исполняющих псевдомузыку.
Совершенно наивным выглядит такой аргумент автора в защиту «достоинств» американской буржуазной культуры: иностранцы (какие? - Н. Г.) теперь не считают культуру США второсортной. И как пример он приводит факт, что Раушенберг (лидер «поп-арта») получил в 1964 г. на Венецианской международной художественной выставке (Биеннале) первую премию. И здесь же он подкрепляет свой тезис высказыванием некоего английского критика, считающего, что Нью-Порк середины XX ст.- то же, чем был Париж в начале XX ст. Тоффлер упоминает и Вана Клиберна. Однако какое отношение имеет этот талантливый музыкант к «массовой культуре»? В порыве восторга перед американской культурой автор рассматриваемой книги заявляет, что сейчас весь мир следит за достижениями американской культуры, что создание искусства стало повседневным делом в США. «Мы создаем что-то новое, что-то поразительное. Мы можем назвать это... демо-культурой, культурой, основанной на базе демократии» '.

Беркли имеет прекрасные помещения. Особенно впечатляет отделение изобразительных искусств, где учатся будущие архитекторы, скульпторы, граверы, графики, художники. Многоэтажное просторное здание (правда, еще не законченное), прекрасно оборудованные лаборатории с новейшими приборами, инструментами, даже 3лектросварочными машинами. Есть лаборатория с Печью для производства цветного стекла.
Известный американский эстетик профессор Ашеп Бренер, который работает здесь, с гордостью показывал мне различные студии и аудитории.
Во время моего пребывания в холле графики была выставка советского плаката времен Отечественной войны. Как бывшему фронтовику, мне было очень приятно увидеть здесь, так далеко от родины, плакаты Кукрыниксов, Соколова-Скаля со стихами Маршака, Михалкова. Не знаю, как часто организовываются такие выставки, но они, конечно, очень нужны для молодежи, которая родилась преимущественно тогда, когда немецкий фашизм был уже разгромлен; и напомнить ей о том, к чему ведут призывы общества Джона Берча и ему подобных, очень полезно.
Видел я и работы студентов. В некоторых из них чувствуются свежие мысли, талант, но, к сожалению, большинство из того, что я видел, создано под влиянием бесспорно формалистских приемов.
Март в Калифорнии - время весны. Это особенно заметно, в Беркли, который раскинулся у подножья невысоких гор, среди парков из величественных секвой, калифорнийского дуба, магнолий. На университетских площадках и в парках то здесь, то там торчат уродливые остовы абстрактной скульптуры, дисгармонируя с живописной местностью этого славного городка.
За деревьями университетских парков зданий почти не видно. Все вокруг цветет. Многие студенты оставили помещения и лежат на траве. То же и в центральном холле главного здания, где размещены студенческий клуб и книжный магазин: студенты лежат на коврах, многие спят в креслах, иные - прямо на полу. Простота студенческих нравов известна. Но эта простота немного коробит. Впрочем, пусть будет так - в каждой стране свои обычаи. Студенты же - народ очень своеобразный.
Показывавший мне Кампус (так называются студенческие городки в Америке) профессор с любовью отзывался о студентах. В этом университете он работает уже 40 лет. Однако он заметил, что преподавать сейчас стало труднее - слишком разная подготовка у поступающих в университет. Преподаватель никогда не знает, что молодым людям уже известно, а о чем они не имеют никакого представления.
Система среднего образования в Америке слишком пестра и неравноценна. Многие приходят в университет не потому, что они подготовлены к высшему образованию, а потому, что могут заплатить за обучение. Из числа последних немало нерадивых. Профессор обращает также мое внимание на некоторых студентов, отличавшихся экстравагантностью своих костюмов. Битничество в студенческой среде в Америке, если и не очень распространено, то, во всяком случае, не исключено.

На философском факультете Северо-Западного университета в Чикаго, в гостях у профессора Р. Браунинга, преподавателя истории политических учений, меня энергично атаковали философы и эстетики. Спорили много, в основном об искусстве. Один молодой эстетик на вопрос, что он считает новым в современном искусстве, без колебаний ответил: «поп-арт».
- Новое,- соглашаюсь я,- но не в искусстве.- И для иллюстрации вытягиваю за нитку из чашки с чаем мешочек с заваркой (эта привязанность американцев к такому довольно неэстетичному и малоудобному способу заварки чая - одна из загадок американского образа жизни).- Подвесить это на полотне - и типичное произведение в стиле «поп-арт» готово. Это будет новым и неожиданным в использовании мешочка с чаем. Но ведь здесь ничего не будет нового для искусства, т. е. такого, что обогатило бы эстетическую культуру человека.
Философы смеются, пока эстетик обдумывает возражение.
В разговоре затронули также вопрос о преподавании истории политических учений. Кстати, марксизм (по существу это анти марксизм) в США, как и в Англии, рассматривают не в курсе философии, а в курсе истории политических учений. Спрашиваю у профессора Браунинга:
- Что если студент на ваш вопрос о марксизме во время экзамена правильно излагает идеи Маркса, показывает глубокое знание марксистской литературы, ставите ли вы ему высшую оценку?
ИЗ
Шеф философского отделения кажется немного смущенным и долго, но неубедительно объясняет мне, что важно также толкование, интерпретация этих идей студентом.
Из его ответа я заключаю, хотя, конечно, у меня и раньше не было сомнений, что от студента требуют не знания марксизма, а его критики.
- Ну, скажите, пожалуйста, когда вы читаете о марксизме, рекомендуете ли студентам произведения Маркса, Энгельса, Ленина?
- Как вам сказать,- мы не всегда вообще рекомендуем литературу студентам. Это их дело, что читать.
Просмотрел я и программу по истории философии. Непостижимо (впрочем, я другого не ожидал), но русская история философии представлена преимущественно идеалистическими течениями. Гордость русской общественной мысли - русские революционеры-демократы - затерялись в море консервативных школ рус-; ской философии.
Перед началом беседы - обязательно вопросы: что и кого я читал из современных американских и западноевропейских философов; знакомы ли нам имена Гуссерля, Кьеркегора, Витгенштейна и др.
Я всегда подробно отвечал на эти вопросы с удовольствием, предвкушая, что после этого смогу задать такого же характера вопрос,- кого из наших советских философов или литераторов они знают. Как часто, на этот вопрос мне отвечали только улыбкой!

Г. Филипповский согласился со мной, однако продолжал настаивать на невозможности перенесения искусства одной эпохи в другую и тут же сослался на пример Африки.
- Разве народам Африки, которая завоевывает сегодня себе независимость, необходимо сейчас искусство Ренессанса?
- Да, копирование христианских святых африканскими художниками принесет мало пользы, хотя, конечно, искусство Ренессанса имеет культурно-воспитательное и эстетическое значение для всех народов. Но можете ли вы считать,- продолжаю я, - что модернистское искусство это то, что нужно сейчас народам Африки?
Как ни странно, следует утвердительный ответ.
- Но как, объясните мне, пожалуйста, такое искусство,- я поднимаю со стола одну из студенческих работ по скульптуре, напоминающую колючего ежа, сделанного из проволоки,- может оказать помощь в борьбе за свободу, вдохновить, объединить усилия народов, поддержать дух, настроение, достоинство человека? Ведь согласитесь, что разбудить волю, чувства, мысли в человеке может только понятное ему искусство, то есть реалистическое.
Вразумительного ответа я не дождался.
Но не всегда в беседах об искусстве мнения так резко расходились. С доктором Леонардом Майером в клубе Чикагского университета мы долго беседовали о современной музыке. Он преподает в университете «Историю и теорию музыки» и эстетику. Беседа с ним был как бы продолжением разговора с Юлиусом Портным Однако некоторые мысли первого мне кажутся боле реалистическими. Он умеренный сторонник электронной музыки и считает, что сфера ее влияния на человека ограничена - не всегда, не везде и не во всех условиях жизни человека она уместна. В фильмах, как музыкальное сопровождение, она хороша, но как искусство, предназначенное для специального слушания в филармонии она не годится.
Считает ли он, что будущее обеспечит электронной музыке доминирующее положение? Нет, он так не считает.
Говорит доктор Майер медленно, тщательно подбирая слова для моего мало натренированного для английской музыкальной терминологии уха. Свои слова о" любит иллюстрировать графически, исчерчивая карандашом салфетку.
- Сейчас в США,- говорит он,- приблизительно 5000 музыкантов. Из них только 50 человек работает в области электронной музыки. Это небольшой процент.
Я посоветовал ему, поскольку он интересуется новыми явлениями в музыке, побывать в среднеазиатских республиках СССР, где в музыке много интересного, и в частности, наблюдается процесс взаимовлияния и даже синтеза восточной и европейской музыки.
Кстати, профессор Майер монотонность и повторяемость восточной музыки объясняет тем, что Восток не знал нот, и благодаря частым повторениям музыка легче запоминалась и без изменений передавалась из поколения в поколение.

В целом такой комплекс социологических исследований задуман и организован неплохо, вопрос только в том, какие цели поставлены перед исследователями и как используются результаты исследований. С этой точки зрения представляют интерес уже готовые вывод подобных исследований, публикуемые в журнале
«Ежеквартальник общественного мнения», в котором наряду с объективными статьями публикуется много таких, в которых дается умышленная подборка фактов с целью защиты ложных выводов ссылками на общественное мнение. Например, статьи о «безвредности» демонстрации детективных и гангстерских фильмов для юношества и т. п.
Профессор Филипповский, уроженец Польши, преподает эстетику и художественное конструирование в Массачусетском политехническом институте. Сам он скульптор. Показывая мне работы своих студентов, будущих архитекторов, он непоколебимо отстаивал модернизм в искусстве. Нельзя выразить дух современной эпохи, считает он, при помощи искусства, которое принадлежит прошлому. Как, мол, можно передать чувства и мысли современного' человека при помощи и средствами древнегреческого искусства или искусства эпохи Возрождения?
Соглашаюсь, что действительно при помощи древнегреческого искусства нельзя выразить мировосприятие современного человека, но ведь современное реалистическое искусство не является древнегреческим.
Долго спорили на эту тему. Особенно удивляет то, что многие сторонники абстрактного искусства настолько пренебрегают реализмом, что даже не замечают различных ступеней в его развитии, его различных форм и стилей.
Представление профессора Филипповского о советском искусстве крайне односторонне. Пришлось потратить немало слов на попытки разъяснить ему, что наши художники не против абстракции вообще или символов в искусстве. Мы их используем, но с другой целью и ПО иначе, чем абстракционисты. Но мы против подмены реализма абстракционизмом. Слишком много сейчас серьезных проблем стоит перед человечеством, чтобы позволить себе роскошь рисовать только одни цветные треугольники.
Взять хотя бы скульптуру Вучетича «Перекуем мечи на орала», выставленную во дворе ООН в Нью-Йорке. Сможет ли какой-нибудь абстракционист выразить так ясно и глубоко идею борьбы за мир, как это сделал Вучетич?

Исследование проводится, например, таким образом. Лабораторию «Б» заполняют «подопытные» студенты (они либо знакомы с устройством лаборатории, либо нет, в зависимости от требуемых условий). Располагаются они за одним большим круглым столом, поставленным таким образом, чтобы их можно было удобно наблюдать из лаборатории «А».
В аудиторию входит профессор, читает лекцию, проводит семинар, дискуссию и т. п.
В лаборатории «А» весь процесс дискуссии или обсуждения тщательно наблюдается и фиксируется: реакция на ту или иную мысль лектора, вопросы и ответы, удовлетворенность ответами, дополнительные вопросы, возражения и т. д.
Перед исследователем за стеклянной стенкой расположен ряд аппаратов, упрощающих регистрацию наблюдаемых фактов и подготовку их для счетных машин. Эти аппараты фиксируют все происходящее в соответствующих рубриках: «согласен», «не согласен», «проявляет солидарность», «выражает неудовлетворение», «высказывает предложение», «требует дополнительных доказательств» и т. д. Работа аппаратов полностью механизирована, и анализирующим нужно только проставить номера и цифры в соответствующую рубрику.
Мне приводили такой пример. Допустим, социолог или психолог, каждый, конечно, со своей точки зрения, решает задачу, насколько распространена или свойственна человеку претензия на лидерство. Подопытные - различные группы студентов; наблюдения фиксируются с разных аспектов их поведения; устанавливается, что одна часть пассивна или совсем молчалива, другая - активна, третья - очень активна. Среди последних несколько человек чаще других высказывают свое мнение, стараются переспорить, перебивают, вмешиваются в разговор, требуют к себе внимания и т. д.
Собрав соответствующие данные, социолог может судить о претензии на лидерство среди студенчества или других социальных слоев или групп. Здесь же наблюдатели из аудитории «А» следят за поведением людей в лаборатории «Б». Лектор в аудитории «А» может по ходу дел комментировать и объяснять студентам свой эксперимент. Последние могут видеть все, что происходит в аудитории «Б».
Иногда эти опыты ставятся по принципу исследования особенностей реакции поведения двух полов, когда в лаборатории «Б» находятся только женщины или только мужчины. Часто исследование ведется по возрастным категориям и даже подопытным становится поведение детей.