Дороги западного мира

Профессора Бирдслея дома нет, его сын не смог определенно сказать, где можно найти отца. Повесив телефонную трубку, я начал думать, что делать дальше. В канцелярии университета мне сказали, что гостиницы в колледже нет и я решил вернуться обратно в Честер. Я не знал, что, как гостю университета, мне уже была приготовлена в общежитии комната со всеми удобствами. Это мне стало известно на второй день, когда профессор Бирдслей привел меня в комнату с табличкой на дверях, гласящей, что здесь живу я. В этой комнате я пробыл только одну минуту, как ни агитировал меня профессор Бирдслей переехать из Честера в Сварсмурс, но я отказался. До смерти надоело таскаться с чемоданом из-за двух дней, а оттуда опять в Честер, ибо билет на автобус у меня был до Нью-Йорка и сесть в машину можно было только в Честере.
После неудачного визита в Сварсмурс-колледж еду опять в Честер. Хозяин гостиницы, узнав из заполненной мною карточки, что я из СССР, смотрит на меня с нескрываемым любопытством. По-видимому, не часто бывают советские люди в этом маленьком городишке. Отдавая мне ключ, он дружески хлопает меня по плечу.
Вечером иду к автобусной станции. Чемодана нет, решил ждать до утра. Если не будет чемодана, попрошу утром профессора Бирдслея помочь мне в этом деле, хотя очень не хотелось бы. К счастью, чемодан прибыл утренним автобусом, и я с облегчением поехал в колледж.
Профессор Бирдслей встретил меня исключительно любезно. Разговор сразу же перешел на проблемы эстетики.
Полдня профессор не отпускал меня, возил на машине, показывал колледж, угостил обедом, возил в замечательный частный музей, где собрано огромное количество картин французских импрессионистов, много известных полотен Пикассо, Модильяни, особенно много картин Ренуара, несколько картин Тинторетто, Коро.
Стены двухэтажного особняка увешаны ценнейшими полотнами, залы его наполнены скульптурой и предметами прикладного искусства. И всем этим многомиллионным, неоценимым богатством владеет один человек. Правда, собравший эти сокровища человек умер и картинами, а также дворцом владеет его наследник. Охрана во дворце очень суровая. Допуск сюда - только два дня в неделю. Цена билета один доллар. Обычно у входа во дворец, еще до начала допуска, вдоль высокой железной ограды выстраивается очередь. Полицейский почти каждого предупреждает - никаких фотоаппаратов, не курить, дамские сумочки сдать в гардероб. Прежде чем войти во дворец, надо оставить свою подпись в книге, которую держит другой полицейский. Во дворе охрана в каждой комнате. Не допусти бог даже нечаянно прикоснуться к раме картины - сейчас же последует очень строгое напоминание, что этого делать нельзя.
Профессор любит живопись. Я - тоже. Поэтому во дворце мы провели добрых полдня. Потом он представил меня трем молодым студентам. Это его новые друзья. Один из них учится на русском отделении. Был в СССР с группой студентов три месяца, неплохо говорит по-русски. Именно он просил профессора договориться о встрече со мной. У него совсем нет практики, ибо русских в колледже нет, а ему бы очень хотелось поговорить по-русски. Что ж, мне тоже. Мы с удовольствием беседуем. Спрашиваю о его впечатлениях после посещения СССР. Отвечает, что его впечатления очень сложные. Моему собеседнику очень понравился Киев, мне лестно это слышать. Расстаемся по-дружески. Молодой человек, по-видимому, доволен. Я научил его нескольким русским выражениям и поговоркам. Мне же было приятно видеть в нем юношу, который очень трезво судит об искусстве и очень критически относится к «поп-арту». После посещения Сварсмурского колледжа снова возвращаюсь в Нью-Йорк.

- Но ведь таких семей, как Рокфеллер, ничтожное количество, - восклицает дама из министерства.-
Правительство налагает на них огромные налоги. Сейчас быстро все уравнивается.
И опять одна и та же песня о том, какие перспективы процветания ждут американский народ в скором будущем.
Спор начинается опять и всерьез. После Алабамы - вьетнамская проблема. Я слышал разные объяснения причин присутствия американских войск во Вьетнаме, но объяснение моей собеседницы меня поразило: «Мы, американцы, добродушный и щедрый народ, мы любим помогать и оказывать помощь странам, которые просят нас об этом».
Выдержать такое невмоготу.
- Позвольте, неужели газ и напалм вы называете щедростью? Что же тогда вы называете круэлти - жестокостью и варварством? Очень странно, может быть, в Америке кто-нибудь вам верит, но остерегайтесь говорить об этом за пределами вашей страны.
Разговор становится не совсем любезным. Дама меняет тему, я не возражаю. Расстаемся любезно.
На второй день новый путь в Сварсмурс-колледж, приезд к профессору Монроэ Бирдслею - вице-президенту Американского эстетического общества и автору ряда книг по эстетике. До отъезда у меня есть несколько часов в резерве. Прогуливаюсь в последний раз по американской столице. Когда проходил мимо Белого Дома, заметил длинную, но быстро двигающуюся очередь. Это люди, желающие посетить Белый Дом. Почему бы не посетить его и мне? Пристраиваюсь в очередь, через 15 минут - в Белом Доме. Сравнительно небольшое здание напоминает провинциальный дворец русского помещика средней руки. Портреты президентов и общественных деятелей американского государства. Ухожу с чувством человека, которому еще на одну достопримечательность осталось меньше видеть.
К вечеру этого же дня я прибыл в Честер - небольшой городок, рядом с Филадельфией. В нескольких ми лях от него расположен Сварсмурс-колледж, где у мен назначена встреча с профессором Бирдслеем. Ехал я в автобусе популярной на американском континенте компании «Серая собака». В Вашингтоне на автобусной станции зарегистрировал багаж, получил квитанцию и уселся в автобусе. Меня заверили, что чемодан я получу по прибытии.
В Честере, после того как из автобуса выгрузили чемоданы, иду в агентство этой же автобусной линии за багажом. Чемодана нет. Спрашиваю чиновника - что это значит? Ответ сухой, лаконичный:
- Не знаю.
- Но кто же знает, - настаиваю я. - Что я должен делать?
- Откуда я знаю? Я не вез вашего багажа.
- Но вы работаете в этой фирме. Вы должны мне объяснить, по крайней мере, к кому я должен обратиться?
- Звоните в Филадельфию.
- Куда я должен звонить?- Поймите,- я иностранец, не знаю ваших порядков.
Наконец нерадивый служащий начертил неразборчивым почерком несколько иероглифов, по которым можно было догадаться, что это буквы и цифры телефона.
- Хорошо, я позвоню, но мне надо ехать дальше. Не могу я ехать без чемодана или откладывать из-за этого поездку.
- Господин, не тратьте моего и своего времени. Я вам сказал, что я ничего не знаю. Приходите к вечернему автобусу, может быть, в нем будет и ваш багаж.
Поняв, что слухи о блестящем американском сервисе
сильно преувеличены, я сел в автобус и поехал в Сварсмурс-колледж. Но, как это часто бывает, неудачи следуют чередой.

Как почти во всех американских городах, центр города очень отличается от основной части. В Вашингтоне это особенно бросается в глаза. Удалитесь на несколько кварталов, от сверкающих мрамором и белым камнем классических зданий американской столицы - и вы попадете на унылые, не очень чистые, типично провинциальные улицы.
Утром, в понедельник, прежде всего, иду в посольство Советского Союза. Как приятно поговорить по-русски, почувствовать себя в своей среде. Просматриваю подшивку советских газет, которые давно не читал. Но вот и время идти за неизбежной программой. Опять в руках листки бумаги, где все расписано. Начинается «служба». Беседы в университете с философами мало, чем отличаются от предыдущих.
В Говардском университете учится много негров. Один эстетик жаловался, что работать с ними трудно. Почему? - спрашиваю с удивлением. Он объясняет, что большинство негритянских студентов знают, что диплом немногое меняет в их жизни, и после окончания университета"" им приходится туго - очень трудно найти работу. Отсюда и равнодушие к занятиям.
В кабинете филологического факультета в Говардском университете надпись большими буквами на русском языке: «издавайте или погибайте», с четко намеченными ударениями. Оказывается, один философ, который усиленно изучает русский язык, написал в виде лозунга то, что особенно волнует преподавателей университета - проблема издания трудов. Продвижение по службе во многом зависит от количества опубликованных работ. Отсюда популярное в американской профессорской среде выражение: «publish or perish».
Кроме того, все стены этого кабинета облеплены листами с таблицами русских спряжений. Русский язык успешно шествует по Америке, по многим ее университетам, захватил он также «сухих, как пыль», философов.
Вечером ужин в одной из вашингтонских семей. Проливной дождь, но надо ехать. Прием очень любезный. Хозяин - директор одного из музеев, поклонник живописи. В квартире много неплохих картин. Разговор, конечно, об искусстве.
В 101-й раз мне пытаются раскрыть «тайны» абстракционистского искусства. Так устал от этих «тайн», столь нехитрых, что не хочется говорить серьезно. Все время отшучиваюсь. В разговоре принимает участие пожилая дама, работающая в правительственном учреждении. За ужином, после нескольких рюмок вина, она энергично принимается за меня, ставя вопросы в лоб:
- Вы долго путешествуете по Америке, видели многие города. Скажите честно, что вам нравится, а что не нравится здесь?
Вопрос для меня не новый, сколько раз я отвечал на него разным людям. Однако все сначала. Пытаюсь отговориться:
- Я - гость и мне не хотелось бы говорить здесь о том, что мне не нравится в Америке.
- Нет, нет, обязательно скажите.
- Ну, что ж, если хотите... Вы знаете, что я марксист. Живу в стране социализма и, естественно, не могу одобрить то, что у вас существует такой образ жизни, который позволяет иметь все блага Рокфеллерам и жалко прозябать миллионам людей, многих из которых я видел сегодня у Белого Дома. Они проходили здесь с плакатами на спине: «Я - ветеран. У меня трое детей. Работы я не имею. Благотворительные учреждения дают мне жалкую помощь...»

Группа дельцов, использующих поразительные математические способности мальчика в своей игре на скачках, покупает ему и его отцу билеты в Париж. Бриджит Бордо фотографируется с мальчиком, дарит ему породистого щенка. Счастливый юный поклонник возвращается домой. На первых же скачках «друзья» мальчика снова срывают крупный куш.
Перед началом фильма всем пассажирам, впрочем, кто хотел, раздавали миниатюрные наушники, чтобы шум самолета не мешал воспринимать речь. Окна в самолете завешиваются, включается свет и вы чувствуете себя, как в кинотеатре.
Время пролетело незаметно. Посадка. Вашингтон. Улыбающаяся стюардесса каждому желает всего наилучшего.
В Вашингтоне меня никто не встретил, поскольку я впервые нарушил расписание, задержавшись на два лишних дня в Лос-Анджелесе, чтобы лучше осмотреть этот город, так не похожий на другие американские города. Мой сосед предложил свои услуги - доставить меня на своей машине к гостинице. Я охотно согласился.
Воскресенье - свободный день. Свободный потому, что нет магической «программы», расписания выездов и посещений с четким графиком времени, именами, адресами.
Итак, день свободный, а кто не любит свободу? Первым делом брожу по городу, потом посещаю художественную галерею, где любуюсь «Снятием с креста» Рембрандта и великолепной коллекцией портретов его кисти. После музея - в сенат. Американский сенат выглядит проще, чем английский парламент. О том, что происходит в американском парламенте, всем хорошо известно. Лучше напишу несколько слов об общем впечатлении, которое оставляет Вашингтон.
Как ни парадоксально, но Вашингтон - наименее американский и по своему внешнему облику и по некоторым другим чертам. Белый, чистый, относительно тихий, красивый, однако красота его немного декоративна. Стройные здания из белого мрамора, классическая архитектура говорят о попытке возродить облик городов древней Греции и Рима.
Кажется, нигде в мире в XIX столетии не было такого сильного увлечения античной классикой, как здесь, в Америке. С другой стороны, нигде сейчас нет такой неразумной реакции против классического искусства, как здесь, реакции, наиболее нелепым выражением, которой является «поп-арт».
Очень красивый вид открывается со ступеней мемориального памятника в честь Линкольна, особенно в солнечный день, когда в большом бассейне, представляющем собой геометрически правильный прямоугольник, рельефно отражается стройная игла памятника Вашингтону. По обе стороны пруда тянется четкая линия старых деревьев.
На зданиях государственных учреждений и внутри их пестрят слова из Хартии свободы, изречения выдающихся президентов Америки: Вашингтона, Линкольна, Франклина.

Странно не то, что в этих фильмах нет проблем, мыслей, идеалов. Разве можно ожидать этого от тех, которым страх заменяет творческое вдохновение? Требовать этого было бы слишком много. Но в таких фильмах нет ни грана того, что напоминало бы жизнь, а не ее восприятие маньяком или самоубийцей, взявшим в руку бритву, чтобы перерезать себе горло.
Создавая фильмы, рассчитанные на то, чтобы питать голубую мечту обездоленного человека с улицы, Голливуд разработал бесконечные варианты волшебных, сладких сказок с неизменным «happy end», которые уносят зрителя от жизни в сторону несуществующей страны обетованной, а также и фильмы ужасов, уводящие зрителя в обратную сторону - на кладбище, в мертвецкие, в склепы и подземелья. Это тоже уход от жизни, но под видом правды здесь преподносятся дикие видения паралитиков и садистов. И в том, и в другом случае - ложь, только в первом она, как патока, в другом - как горький яд.
Вся гнусность этих фильмов особенно остро ощущается при мысли о том пути, который прошло буржуазное искусство, раздвоение и противоречивый характер которого обрисовались сегодня особенно резко.
«Все твои идеалы не помешают мне быть правдивым, добрым и злым, как природа». Какая могучая сила реализма, земного и полнокровного, выражена в этих удивительных словах Гете. С этими словами когда-то начиналось и крепло буржуазное искусство. Сегодня от этих слов осталось, кажется, только два - «быть злым». Они и полыхают ярче всего на знамени искусства современной реакционной буржуазии.
Конечно, как в Англии, так и в США есть действительно правдивые, хорошие фильмы. Но они лучше знакомы советскому зрителю, многие из них шли на наших экранах и поэтому я здесь не говорю о них.
В Вашингтон из Лос-Анджелеса я летел самолетом компании «Т. W. А.». Это одна из ведущих авиапассажирских компаний Америки. Оборудование в самолете обычное, ничего особенного. Обслуживание пассажиров - вот основная ставка этой авиакомпании в конкурентной борьбе с соперниками.
Перед обедом стюардесса разносит маленькие бутылочки с различными крепкими и легкими алкогольными напитками. Ощущая ту хроническую усталость, которую не снимает одна ночь отдыха, я решил немножко подбодрить себя шотландским виски. Спрашиваю стюардессу, сколько стоит бутылочка виски? Оказывается, это бесплатно.
- Олл райт, - подумал я, с приятным чувством человека, не располагающего большой суммой денег.
Не успел я допить виски, как та же стюардесса стала разносить опять новую порцию бутылочек. Пассажиры охотно откликнулись на такую выгодную и для них рекламу и недолго колебались перед тем, как еще раз вкусить от «щедрот» компании. Колоссальный обед на подносе, две небольшие пачки сигарет «Уинстон» - также бесплатно.
Гвоздем продуманной программы обслуживания было демонстрирование звукового кинофильма из серии той массы развлекательных, поразительно пустых фильмов, в производстве которых США не имеют себе равных -
«Дорогая Бриджит». Семилетний мальчик с исключительными математическими способностями из какого-то малоизвестного американского штата влюбляется в Бриджит Бардо и каждый день пишет ей письма. Наконец, от звезды французского экрана, тронутой наивными признаниями малыша, приходит ответ. Она приглашает его посетить ее в Париже.

В фильме действие происходит в основном на фоне промышленных построек, захламленных дворов, каменных стен, грязных и запруженных переулков, заводских стен и построек, увешанных бельем узеньких улиц, фабричных труб. Одежда героев - простые поношенные костюмы молодых рабочих людей. В танцах много элементов спорта, акробатики, что как бы подчеркивает завихрения в умах и душах героев фильма.
Еще об одной группе фильмов хочется написать, которые, может быть, больше всего поражают воображение советского человека. На Западе их называют фильмами ужасов (фильмы Хитчкока и иже с ним). Для того чтобы отнестись к современной культуре Запада хотя бы спокойно скептически, недостаточно пробыть там неделю-две. Этого срока недостаточно для психологической подготовки. Конечно, обычно турист из СССР этого не замечает. Он проводит на улицах 50% своего дневного времени: 35% - в музеях, 10% -в ресторанах, где его кормят, и только 5% он тратит на то, чтобы увидеть Запад в его чистом, неприкрашенном виде. Я мог ошибиться в смысле точности распределения времени, но в принципе, думаю, определил правильно ту линию, которую пытаются выдерживать западные туристские фирмы, стремясь показать советскому человеку «красивый» буржуазный мир. Я не был во власти туристических фирм и хотя мною повелевала всемогущая программа учреждений, организовывавших мне помещение и распорядок дня, у меня, однако, оставалось достаточно времени, чтобы увидеть то, что, может быть, мне и не хотели бы показать. Если говорить об искусстве, то этим скрытым для нашего туриста элементом была обратная сторона медали западной культуры. Одной из граней ее являются фильмы ужасов. Человек, вдыхающий только чистый воздух здоровой культуры, хотя и видевший несколько десятков довольно типичных западных фильмов, тем не менее при встрече с настоящими боевиками кладбищенского искусства неизбежно будет несколько часов пребывать в шоковом состоянии.
Разрытые или саморазрывающиеся могилы, ожившие трупы, бродящие среди живых, мстящие и душащие их, когда-то красивые, но после лежания в гробу разлагающиеся женщины и т. д. и т. п. Психологически тонко продуманная вся технология страха: жутко хлопающие в запущенных, стоящих на отшибе замках оконные форточки, возникающие из небытия привидения, садисты, удушающие свои жертвы руками в перчатках, загробные звуки пустынных, необитаемых чердаков и подвалов, леденящие мозг предсмертные крики жертв - все это подносится зрителю в цветных, широкоэкранных фильмах, в которых использованы новейшие достижения оптики, механики и акустики.

Не менее занимательно наблюдать, как один из служителей этого необыкновенного цирка в огромнейших стеклянных аквариумах кормит различных рыб и черепах. Одет он в скафандр, впереди у него висит огромный ящик с приготовленной пищей. Одна за одной к нему подплывают разнообразные огромные рыбы, которых он угощает вареным мясом, хлопает их по животу или по спине, дергает за плавники, в то время, как рыбы с огромным удовольствием уплетают своих сородичей.
К сожалению, целый день шел дождь и мне не удалось сделать хороших снимков.
Возвращались после поездки в Мериленд домой под проливным дождем. Смотровое стекло автомобиля заливали потоки дождя. Водитель автомобиля то и дело выкрикивал - «О, бой!», пытаясь удержать машину на дороге. Но вот, наконец, знакомый силуэт гостиницы - приехали.
Когда я попросил в Институте интернационального воспитания в Нью-Йорке, утверждавшем план моей поездки по Америке, дать мне больше дней для знакомства с западным побережьем США, то мой организатор программы очень удивился: «Зачем?». С точки зрения американцев, живущих на востоке страны, запад США - нечто вроде нашей дореволюционной Сибири. Об этом мне с горечью говорили живущие на западе американцы. Жители восточного побережья смотрят на них как на недостаточно цивилизованных, чуть ли. не полудиких людей.
Я смеялся и, используя их патриотические чувства, попросил, чтобы они своей властью продлили мне на пару дней пребывание в Лос-Анжелесе, конечно, с разрешения Нью-Йорка, ибо я не хотел нарушать график по своей воле.
- О кэй,- сказал человек, опекавший меня в Лос-Анжелесе. Не знаю, как долго шли переговоры, но разрешение я получил, правда, пришлось дать телеграмму в Вашингтон о том, что я задерживаюсь, буду тогда-то и т. д.
Несмотря на телеграмму, в Вашингтоне меня никто не встретил. Тем не менее, я не жалел, что продлил свое пребывание в Лос-Анжелесе. Это дало мне возможность посетить места, которыми славится город.
Запад США действительно своеобразен и своей природой, и своими городами, однако в культурном отношении он, несомненно, стоит ниже восточной части США.
В Лос-Анжелесе нет оперного театра, хорошего музея, здание музея изобразительных искусств только начинают строить. Однако архитектура Лос-Анжелеса заслуживает пристального внимания. Многие здания, выстроенные в современном стиле, очень интересны. Например, интернациональный аэропорт города, много красивых сооружений на одной из центральных магистралей города - бульваре Санта-Моника. Днем и ночью Лос-Анжелес в моторном угаре. Каскады автомашин широким потоком льются по его магистралям. Получить удовольствие от прогулки по такому городу почти невозможно. У каждого перекрестка подолгу приходится ждать зеленого сигнала. Нарушение правил невозможно - просвета в потоке машин не бывает.
Центр города не представляет интереса с точки зрения архитектуры, хотя встречаются и неплохие здания. Более красивы кварталы бывшего пригорода.

Поэтому, что бы ни говорили защитники «массового искусства», считающие, что оно не подменяет высокого искусства классики, они не могут скрыть того факта, что в действительности, в силу неравной конкуренции, «массовое искусство» вытесняет классику. И виновно в этом не господство «низменных вкусов масс», а вторжение бизнеса в искусство. В условиях капитализма обстоятельства складываются не в пользу классического или современного серьезного искусства. Тем более, что «массовое искусство», как вражеский агент, часто выступает в обличье классики, подделывается под серьезное искусство, подрывая этим его основы.
В уже упоминавшейся книге «Массовая культура» один из авторов задал такой вопрос: почему намного более богатый и большой, неизмеримо более грамотный и образованный Бруклин намного менее производительный в культурном отношении, чем Флоренция?
Причиной этого, отвечает он сам на поставленный вопрос, является наличие рынка «массового искусства», который оказывает давление на художника и создает возможность для процветания посредственностей. К творцам «популярного» искусства, констатирует автор статьи, мы относимся намного лучше, чем к авторам великих произведений искусства.
Такое положение неминуемо ведет к сужению сферы влияния классического и серьезного современного искусства в обществе, к постепенной переоценке эстетических ценностей и критериев подлинной красоты в искусстве, к формированию равнодушного и даже презрительного отношения к классическому искусству. Это, собственно, и происходит в капиталистическом мире. В таких условиях искусству Флоренции начинают предпочитать «искусство» Бродвея, музыке Бетховена - неистовые визги битлов, Диккенсу - Агату Кристи.
Пагубное распространение «массовой культуры» поставило под угрозу существование культуры западного мира в целом. Об этом прямо пишут некоторые буржуазные теоретики. Американский социолог П. Сорокин в своей объемистой книге «Социальная и культурная динамика», проанализировав большое количество фактов, открыто заявляет о кризисе, вырождении, трагическом состоянии западной культуры, в которой стерлись различия между истиной и фальшью, прекрасным и безобразным, положительными и отрицательными ценностями. Он констатирует, что место Галилея и Дарвина, Канта и Гегеля, Баха и Бетховена, Шекспира и
Данте занимает огромное множество посредственных псевдомыслителей, делателей фильмов, делателей музыки, делателей романов, из которых одни вульгарнее других. Количественная гигантомания, продолжает Сорокин, заменяет качественное совершенство, бестселлеры заменяют классику, техника заменяет гениев.

В буржуазной социологии нет недостатка в критиках «массовой культуры». Критика ее сводится в основном к следующему: в ней подлинно творческая деятельность заменяется популяризаторством, она вульгаризирует и опошляет классическое искусство то ли посредством упрощения и переделки его произведений, то ли посредством низкопробной подделки под классику (Д. Макдональд считает это главным пороком «массовой культуры») и, наконец, она порождает массу халтуры, развращающей вкусы публики.
Справедливость этой критики не вызывает сомнений. Любое из критических замечаний в адрес «массовой культуры» можно проиллюстрировать бесчисленным количеством примеров. Если речь идет об отношении к классике, то достаточно вспомнить такой американский фильм, как «Тарас Бульба».
Паразитирование на классических сюжетах «массового искусства» объясняется не только недостатком выдумки (классические сюжеты избавляют от необходимости выдумывать новые), но и попытками приобщиться к громкой славе оригинала, вложить в уста популярных героев нужные перелицовщикам мысли. Что касается литературной халтуры, то она наводнила западные книжные рынки до самых краев. Журнал «Америка», издаваемый и на русском языке, сообщает с гордостью, что за год было продано полмиллиарда книг в дешевых обложках. Он только не говорит, что они из себя представляют, умалчивает о миллионах экземпляров книг маркиза де Сада, откровенно патологический характер которых испугал в свое время даже Наполеона (последний, как известно, запретил их печатать, а автора приказал упрятать в тюрьму), о бесчисленных подробных описаниях всевозможных психических извращений, о книгах, герои которых избрали своим ремеслом убийства. Например, книги, написанные Яном Флемингом, повествующие о приключениях Джеймса Бонда - секретного агента, насильника и убийцы, изданы на Западе тиражом 50 миллионов экземпляров.
Таким образом, есть все основания для критики «массовой культуры». Однако большинство буржуазных ученых, критикуя пороки этой «культуры», видят источник их в грубости и невежестве масс. Тот же Д. Макдональд сокрушается по поводу тех изменений в культуре, которые вызваны превращением «небольшой группы знатоков в огромную массу невежд». Следуя по стопам испанского социолога Хосе Ортега-и-Гассета, провозгласившего еще в 1930 г. в книге «Восстание масс» ложную идею о несовместимости демократии и высокой культуры, Д. Макдональд пытается уверить нас, что только элита, небольшое меньшинство, может быть ценителем и носителем подлинной культуры. Только среди «аристократической элиты» может процветать настоящая культура. С недопустимой для ученого подтасовкой Д. Макдональд выдает исторически сложившуюся несправедливость, когда в прошлом массы были сознательно устранены от культуры, а последнею распоряжались господствующие классы, за историческую закономерность, и на этом основании пытается доказать неспособность масс к культурному творчеству. Прием не нов.

Музей сравнительно небольшой, но в нем представлено все, что сопровождало жизнь чудесного американского писателя - в труде, в путешествиях, в быту. Письма, рукописи, собранные во время его путешествий по южным морям коллекции, его книги, изданные во многих странах. Обидно было, что советские издания (а я убежден, что это одни из лучших изданий его произведений в мире) почти не представлены.
К развалинам «Дома Волка» надо идти по извилистой тропе через ручейки и густые рощи минут пятнадцать от нового дома. Возле музея и по пути везде таблички - «Курить ввиду возможного пожара строжайше запрещается». Мои спутники шутят -~ слишком поздно. Да, «Дом Волка» сгорел. Сгорела и мечта обзавестись уютным ранчо и пожить спокойной жизнью. Вот среди зелени показывается довольно внушительный каркас сгоревшего дома. Я не думал, что он такой большой и массивный, с глубокими подвалами. Стены целые и стоять могут еще тысячу лет. Кладка прочная, из большого камня. Через всю площадь дома проложен деревянный переход: можно ходить и внутри С одной стороны дома крутой обрыв, вокруг - буйны заросли, даже сфотографировать весь дом очень тру, но - нет свободного пространства.
Остается посмотреть еще могилу Джека Лондона: Она недалеко от развалин «Дома Волка», рядом с могилами двух детей переселенцев. Один из них умер в год рождения Джека Лондона. Писатель завещал и хоронить его рядом с этими скромными могилами двух детей безвестных переселенцев. Среди густой зелени склона, с которого открывается великолепный вид на покрытые лесом невысокие горы, прячутся три могил Вокруг каждой - простая, сколоченная из неровных д сок, ограда. На одной из могил лежит небольшой камень с надписью «Джек Лондон». Так он просил. Больше ничего, абсолютно ничего. Камень покрыт мхом, почернел, надпись едва можно прочесть. Поэтому у ограды указатель: «Здесь могила Дж. Лондона». Вот и все. Визит к писателю завершен.
Но день, посвященный Джеку Лондону, на этом не окончен. Мои спутники - Фрэнк, его жена Сэрэн и друг их семьи журналистка Нэнси так и назвали этот день-днем Джека Лондона. После Лунной Долины они повезли меня в места, связанные каким-то образом с Джеком Лондоном. И я получил возможность полюбоваться красивыми пейзажами Калифорнийского края По пути в Окленд заехали в один из стариннейших
на американской земле винных погребов, выстроенный на виноградной плантации, которую содержит венгр. Винному погребу лет сто - сто двадцать. Погреб колоссальный. Дубовые бочки по величине можно сравнить, вероятно, с железнодорожными цистернами. На полках- бесчисленное количество бутылок с различными винами. Вина здесь отличные.