Дороги западного мира

Профессора Бирдслея дома нет, его сын не смог определенно сказать, где можно найти отца. Повесив телефонную трубку, я начал думать, что делать дальше. В канцелярии университета мне сказали, что гостиницы в колледже нет и я решил вернуться обратно в Честер. Я не знал, что, как гостю университета, мне уже была приготовлена в общежитии комната со всеми удобствами. Это мне стало известно на второй день, когда профессор Бирдслей привел меня в комнату с табличкой на дверях, гласящей, что здесь живу я. В этой комнате я пробыл только одну минуту, как ни агитировал меня профессор Бирдслей переехать из Честера в Сварсмурс, но я отказался. До смерти надоело таскаться с чемоданом из-за двух дней, а оттуда опять в Честер, ибо билет на автобус у меня был до Нью-Йорка и сесть в машину можно было только в Честере.
После неудачного визита в Сварсмурс-колледж еду опять в Честер. Хозяин гостиницы, узнав из заполненной мною карточки, что я из СССР, смотрит на меня с нескрываемым любопытством. По-видимому, не часто бывают советские люди в этом маленьком городишке. Отдавая мне ключ, он дружески хлопает меня по плечу.
Вечером иду к автобусной станции. Чемодана нет, решил ждать до утра. Если не будет чемодана, попрошу утром профессора Бирдслея помочь мне в этом деле, хотя очень не хотелось бы. К счастью, чемодан прибыл утренним автобусом, и я с облегчением поехал в колледж.
Профессор Бирдслей встретил меня исключительно любезно. Разговор сразу же перешел на проблемы эстетики.
Полдня профессор не отпускал меня, возил на машине, показывал колледж, угостил обедом, возил в замечательный частный музей, где собрано огромное количество картин французских импрессионистов, много известных полотен Пикассо, Модильяни, особенно много картин Ренуара, несколько картин Тинторетто, Коро.
Стены двухэтажного особняка увешаны ценнейшими полотнами, залы его наполнены скульптурой и предметами прикладного искусства. И всем этим многомиллионным, неоценимым богатством владеет один человек. Правда, собравший эти сокровища человек умер и картинами, а также дворцом владеет его наследник. Охрана во дворце очень суровая. Допуск сюда - только два дня в неделю. Цена билета один доллар. Обычно у входа во дворец, еще до начала допуска, вдоль высокой железной ограды выстраивается очередь. Полицейский почти каждого предупреждает - никаких фотоаппаратов, не курить, дамские сумочки сдать в гардероб. Прежде чем войти во дворец, надо оставить свою подпись в книге, которую держит другой полицейский. Во дворе охрана в каждой комнате. Не допусти бог даже нечаянно прикоснуться к раме картины - сейчас же последует очень строгое напоминание, что этого делать нельзя.
Профессор любит живопись. Я - тоже. Поэтому во дворце мы провели добрых полдня. Потом он представил меня трем молодым студентам. Это его новые друзья. Один из них учится на русском отделении. Был в СССР с группой студентов три месяца, неплохо говорит по-русски. Именно он просил профессора договориться о встрече со мной. У него совсем нет практики, ибо русских в колледже нет, а ему бы очень хотелось поговорить по-русски. Что ж, мне тоже. Мы с удовольствием беседуем. Спрашиваю о его впечатлениях после посещения СССР. Отвечает, что его впечатления очень сложные. Моему собеседнику очень понравился Киев, мне лестно это слышать. Расстаемся по-дружески. Молодой человек, по-видимому, доволен. Я научил его нескольким русским выражениям и поговоркам. Мне же было приятно видеть в нем юношу, который очень трезво судит об искусстве и очень критически относится к «поп-арту». После посещения Сварсмурского колледжа снова возвращаюсь в Нью-Йорк.

Как почти во всех американских городах, центр города очень отличается от основной части. В Вашингтоне это особенно бросается в глаза. Удалитесь на несколько кварталов, от сверкающих мрамором и белым камнем классических зданий американской столицы - и вы попадете на унылые, не очень чистые, типично провинциальные улицы.
Утром, в понедельник, прежде всего, иду в посольство Советского Союза. Как приятно поговорить по-русски, почувствовать себя в своей среде. Просматриваю подшивку советских газет, которые давно не читал. Но вот и время идти за неизбежной программой. Опять в руках листки бумаги, где все расписано. Начинается «служба». Беседы в университете с философами мало, чем отличаются от предыдущих.
В Говардском университете учится много негров. Один эстетик жаловался, что работать с ними трудно. Почему? - спрашиваю с удивлением. Он объясняет, что большинство негритянских студентов знают, что диплом немногое меняет в их жизни, и после окончания университета"" им приходится туго - очень трудно найти работу. Отсюда и равнодушие к занятиям.
В кабинете филологического факультета в Говардском университете надпись большими буквами на русском языке: «издавайте или погибайте», с четко намеченными ударениями. Оказывается, один философ, который усиленно изучает русский язык, написал в виде лозунга то, что особенно волнует преподавателей университета - проблема издания трудов. Продвижение по службе во многом зависит от количества опубликованных работ. Отсюда популярное в американской профессорской среде выражение: «publish or perish».
Кроме того, все стены этого кабинета облеплены листами с таблицами русских спряжений. Русский язык успешно шествует по Америке, по многим ее университетам, захватил он также «сухих, как пыль», философов.
Вечером ужин в одной из вашингтонских семей. Проливной дождь, но надо ехать. Прием очень любезный. Хозяин - директор одного из музеев, поклонник живописи. В квартире много неплохих картин. Разговор, конечно, об искусстве.
В 101-й раз мне пытаются раскрыть «тайны» абстракционистского искусства. Так устал от этих «тайн», столь нехитрых, что не хочется говорить серьезно. Все время отшучиваюсь. В разговоре принимает участие пожилая дама, работающая в правительственном учреждении. За ужином, после нескольких рюмок вина, она энергично принимается за меня, ставя вопросы в лоб:
- Вы долго путешествуете по Америке, видели многие города. Скажите честно, что вам нравится, а что не нравится здесь?
Вопрос для меня не новый, сколько раз я отвечал на него разным людям. Однако все сначала. Пытаюсь отговориться:
- Я - гость и мне не хотелось бы говорить здесь о том, что мне не нравится в Америке.
- Нет, нет, обязательно скажите.
- Ну, что ж, если хотите... Вы знаете, что я марксист. Живу в стране социализма и, естественно, не могу одобрить то, что у вас существует такой образ жизни, который позволяет иметь все блага Рокфеллерам и жалко прозябать миллионам людей, многих из которых я видел сегодня у Белого Дома. Они проходили здесь с плакатами на спине: «Я - ветеран. У меня трое детей. Работы я не имею. Благотворительные учреждения дают мне жалкую помощь...»

В фильме действие происходит в основном на фоне промышленных построек, захламленных дворов, каменных стен, грязных и запруженных переулков, заводских стен и построек, увешанных бельем узеньких улиц, фабричных труб. Одежда героев - простые поношенные костюмы молодых рабочих людей. В танцах много элементов спорта, акробатики, что как бы подчеркивает завихрения в умах и душах героев фильма.
Еще об одной группе фильмов хочется написать, которые, может быть, больше всего поражают воображение советского человека. На Западе их называют фильмами ужасов (фильмы Хитчкока и иже с ним). Для того чтобы отнестись к современной культуре Запада хотя бы спокойно скептически, недостаточно пробыть там неделю-две. Этого срока недостаточно для психологической подготовки. Конечно, обычно турист из СССР этого не замечает. Он проводит на улицах 50% своего дневного времени: 35% - в музеях, 10% -в ресторанах, где его кормят, и только 5% он тратит на то, чтобы увидеть Запад в его чистом, неприкрашенном виде. Я мог ошибиться в смысле точности распределения времени, но в принципе, думаю, определил правильно ту линию, которую пытаются выдерживать западные туристские фирмы, стремясь показать советскому человеку «красивый» буржуазный мир. Я не был во власти туристических фирм и хотя мною повелевала всемогущая программа учреждений, организовывавших мне помещение и распорядок дня, у меня, однако, оставалось достаточно времени, чтобы увидеть то, что, может быть, мне и не хотели бы показать. Если говорить об искусстве, то этим скрытым для нашего туриста элементом была обратная сторона медали западной культуры. Одной из граней ее являются фильмы ужасов. Человек, вдыхающий только чистый воздух здоровой культуры, хотя и видевший несколько десятков довольно типичных западных фильмов, тем не менее при встрече с настоящими боевиками кладбищенского искусства неизбежно будет несколько часов пребывать в шоковом состоянии.
Разрытые или саморазрывающиеся могилы, ожившие трупы, бродящие среди живых, мстящие и душащие их, когда-то красивые, но после лежания в гробу разлагающиеся женщины и т. д. и т. п. Психологически тонко продуманная вся технология страха: жутко хлопающие в запущенных, стоящих на отшибе замках оконные форточки, возникающие из небытия привидения, садисты, удушающие свои жертвы руками в перчатках, загробные звуки пустынных, необитаемых чердаков и подвалов, леденящие мозг предсмертные крики жертв - все это подносится зрителю в цветных, широкоэкранных фильмах, в которых использованы новейшие достижения оптики, механики и акустики.

Сцены сражений римлян с варварами, многочисленные драки, картины поголовного разложения римского народа, дворцы и площади Рима представляют неплохое оформление для этой лишенной исторической истинности версии.
Мало чем отличается от этого фильма и многократно разрекламированная «Клеопатра», хотя она несколько лучше «Падения Римской империи». Американский колорит проступает в этом фильме, как деготь' на крашеной стене. Цезарь напоминает добродушного, хоть и решительного старого американского фермера. Декоративность и помпезность фильма столь масштабны, что чувства людей, их страсти тонут в море ярчайших красок и необозримых картин и поэтому почти не заметны.
Правда, во второй части фильма Элизабет Тейлор блеснула игрой. Таланта она не лишена, да и костюмы ее столь великолепны, что если бы их увидела настоящая Клеопатра, она, наверное, умерла бы от зависти еще до того, как позволила змее ужалить себя. Некоторые сцены, несомненно, удачны, например сцена въезда Клеопатры с сыном в Рим, сцена убийства Цезаря и др. В целом фильм менее наивен, чем «Падение Римской империи».
В производстве супербоевиков от США пытается не отстать и Англия. Доказательством этого является фильм «Лоуренс Аравийский». Лоуренс - типичный идеальный герой. И, как все подобного рода герои в искусстве, мало правдоподобен как в добродетелях, так и в пороках (например, когда его охватывает жажда резни). Лоуренс - святой мученик, человеколюб, мироносиц, его стремление к самопожертвованию во имя блага арабов не знает границ. (Интересно знать, как бы арабы отнеслись к этому фильму и разделили бы восторг перед Лоуренсом вместе с англичанами?)
Чтобы подчеркнуть идеальные качества Лоуренса и возвысить его над массой, режиссер заставляет арабов одеть его в шелковое белое одеяние, а на голову - золотой венец, как у Христа. Кроме того, по воле режиссера Лоуренс несколько раз появляется в этом одеянии на каком-нибудь возвышении, например на крыше поезда, и внимает сверху восторженным, до самозабвения, крикам арабов. Правда, тот же режиссер несколько раз пытался снизить пафос героизации и показать Лоуренса обычным человеком со слабостями и даже пороками, однако это еще больше подчеркивает «исключительность» Лоуренса. Его не могут уговорить, чтобы он перестал орудовать ножом, когда его охватывает жажда ненависти и, окровавленный, он предстает перед зрителем. Все это придумано для того, чтобы еще больше напомнить арабам, как «обожал» их святой Лоуренс и как любовь к ним и желание освободить их превращает невинного, почти гандиста Лоуренса в убийцу, готового на все.
В техническом отношении фильм выше похвал. Формальные достижения фильма поистине изумительны. Я просто не знал, что пустыня может быть такой привлекательной. «Красота пустыни в душе араба». К этому можно добавить: и в фильме «Лоуренс Аравийский». Но, пожалуй, еще более сильно впечатляют сцены аравийской страды. Огромный раскаленный диск солнца, песок, как расплавленная сталь, лучи солнца, проникающие всюду и раскаляющие все, пышущий жаром и огнем ад. Мастерски показаны миражи пустыни, возникающие в глазах умирающих от жажды людей, танцующие призраки, «фата Моргана» песчаных морей. Чудесные костюмы, экзотика арабских ночей, езда на верблюдах - все это показано умело, со знанием дела.

В результате - разнообразное, по-своему уникальное и впечатляющее зрелище. Имитация реальной действительности доведена до совершенства. Джунгли сделаны так, что они кажутся более правдоподобными, чем настоящие. Тропические леса - своеобразный сюрреализм.
Я отправился «путешествовать в джунгли» на одном катере с доктором филологии Марти Васютэ из Индонезии. После окончания нашей поездки я поинтересовался его мнением об этой подделке. Он ответил, что подражание джунглям сделано предельно искусно. Судите сами, вы садитесь в небольшую лодку, которая сразу ныряет по небольшой речушке в узкий туннель с настоящими тропическими растениями, с яркими, пышными деревьями и цветами тропиков - лианами, пальмами, орхидеями. Со всех сторон раздаются несмолкаемые крики, пение, звуки реальных джунглей, записанные на пленку, и, вероятно, усиленные мегафонами.
Лодка медленно движется по трассе «тропиков». То там, то здесь с оглушительным ревом всплывают на поверхность крокодилы, гиппопотамы. На берегах стоят слоны, которые трубят и обливаются водой. Тут же резвятся слонята. Все это сделано настолько искусно, что вы не замечаете подделки. Красные пасти бегемотов, их зубы, морщинистая кожа у слонов, медленное погружение бегемотов в воду - все это создает поразительную иллюзию подлинной жизни животного мира джунглей. Но настоящий шедевр этой подделки - сцена со львами, раздирающими антилопу, туземцами, лезущими по стволу высокой пальмы, спасаясь от разъяренного носорога. Вы можете увидеть огромных черных горилл; деревни, в которых обитают раскрашенные жители тропиков; гору из человеческих черепов, водопады, развалины древних необитаемых городов инков. На пути вас подстерегают пороги, водопады. Шкипер у микрофона драматическим голосом комментирует вашу поездку:
- Итак, забудьте о цивилизации. Мы отправляемся в далекое путешествие в джунгли, из которого, может быть, не все мы вернемся.
По пути, когда на вас хочет наброситься гиппопотам или крокодил, он предостерегает вас таким ужасным воплем, что вы невольно испытываете нечто похожее на чувство настоящей опасности.
Все это длится, может быть, минут десять - пятнадцать, а то и того меньше, чтобы посетитель не успел опомниться и привыкнуть к искусственности всего виденного.
Однако триумфом диснеевского городка является путешествие в подводной лодке. Это действительно сделано мастерски. Вы опускаетесь под воду и перед вашими глазами - все чудеса, все прелести и богатства подводного мира. Здесь все сделано так, что вы сами сознательно хотите забыть о том, что это все не настоящее. На скалах яркие, причудливые растения подводного царства. Перед иллюминатором проплывают диковинные рыбы различных океанов и морей; из темного грота на вас с ненавистью и злобой взирает мурена. Еще дальше вы наблюдаете смертельную схватку огромного кальмара с кашалотом; затем - остовы давно погибших кораблей.

Даже великие творения прошлого опошляются, ибо Бетховен и Бах становятся аппендиксом к рапсодиям, рекламирующим слабительное, жевательную резинку, пиво и т. п. Произведения Микеланджело и Рембрандта используются для декорирования мыла и бритвенных лезвий, стиральных машин и водочных бутылок .
Такое состояние дел пугает и тревожит многих трезво мыслящих буржуазных ученых, и, хотя они не всегда открыто присоединяются к борцам за прогрессивную культуру, все же они чаще выступают с требованием запретить распространение и пропаганду порнографии, книг и фильмов, живописующих и прославляющих всякое насилие. В некоторых капиталистических странах, правда, существуют законы, формально запрещающие, например, распространение порнографии. Однако эти законы бессильны против бизнеса. Надписи на подобного рода книгах «строго для взрослых» служат лишь рекламой, ибо, издаваемые в огромном количестве, они так или иначе попадают в руки несовершеннолетних, не говоря уже о том, что торговцы подобной литературой не слишком уж и придерживаются указаний цензуры.
Американский кинокритик Г. Альперт в статье «Искусство или бесстыдство?» приводит множество фактов, свидетельствующих о «гибкости» американской цензуры. (Кстати, сам он осуждает даже наиболее либеральную цензуру в отношении голливудских фильмов.) Так, цензурные власти, запретив демонстрацию некоторых фильмов, через несколько лет снимают этот запрет под тем предлогом, что те или иные пороки, показанные в фильме, ввиду распространения их в реальной жизни якобы потеряли свое развращающее влияние. В штате Нью-Йорк, пишет Альперт, суд постановил, что фильмы о нудистской колонии (о колонии голых) неприличные, однако верховный суд пересмотрел решение на том основании, что нудизм не равноценен бесстыдству. В этой же статье приводятся слова одного кинодеятеля, который охарактеризовал лицемерие голливудской цензуры такими словами: «Студия может выпустить в продажу семь кругов греха, если только в седьмом круге все грешники будут осуждены». Любые извращения, пишет Альперт, могут быть показаны в кино, если только их сумеют облечь в «невинную форму». В таком случае «цензурный администратор становится глухим и слепым»
Эротика в искусстве - доходная статья, поэтому многие серьезные произведения подвергаются соответствующей обработке, чтобы увлечь зрителя откровенной сексуальностью. Примером может служить французский фильм «Презрение» с участием Бриджит Бардо. Фильм создан по известному роману А. Моравиа. Его героиня на протяжении почти всего фильма совершенно нагая.
Тонкий психологический роман Моравиа заменен грубым натурализмом - демонстрацией различных поз героини. Все это придает фильму совершенно другое, отличное от романа направление, привкус, которого нет в книге. Эротика заслонила очень сложную и тонкую сеть человеческих взаимоотношений, описанных в романе итальянского писателя. Права газета «Сан-Франциско кроникл», когда в статье «Цензура над фильмами» констатировала, что голливудские фильмы с каждым днем «становятся грязнее и грязнее».

Поэтому, что бы ни говорили защитники «массового искусства», считающие, что оно не подменяет высокого искусства классики, они не могут скрыть того факта, что в действительности, в силу неравной конкуренции, «массовое искусство» вытесняет классику. И виновно в этом не господство «низменных вкусов масс», а вторжение бизнеса в искусство. В условиях капитализма обстоятельства складываются не в пользу классического или современного серьезного искусства. Тем более, что «массовое искусство», как вражеский агент, часто выступает в обличье классики, подделывается под серьезное искусство, подрывая этим его основы.
В уже упоминавшейся книге «Массовая культура» один из авторов задал такой вопрос: почему намного более богатый и большой, неизмеримо более грамотный и образованный Бруклин намного менее производительный в культурном отношении, чем Флоренция?
Причиной этого, отвечает он сам на поставленный вопрос, является наличие рынка «массового искусства», который оказывает давление на художника и создает возможность для процветания посредственностей. К творцам «популярного» искусства, констатирует автор статьи, мы относимся намного лучше, чем к авторам великих произведений искусства.
Такое положение неминуемо ведет к сужению сферы влияния классического и серьезного современного искусства в обществе, к постепенной переоценке эстетических ценностей и критериев подлинной красоты в искусстве, к формированию равнодушного и даже презрительного отношения к классическому искусству. Это, собственно, и происходит в капиталистическом мире. В таких условиях искусству Флоренции начинают предпочитать «искусство» Бродвея, музыке Бетховена - неистовые визги битлов, Диккенсу - Агату Кристи.
Пагубное распространение «массовой культуры» поставило под угрозу существование культуры западного мира в целом. Об этом прямо пишут некоторые буржуазные теоретики. Американский социолог П. Сорокин в своей объемистой книге «Социальная и культурная динамика», проанализировав большое количество фактов, открыто заявляет о кризисе, вырождении, трагическом состоянии западной культуры, в которой стерлись различия между истиной и фальшью, прекрасным и безобразным, положительными и отрицательными ценностями. Он констатирует, что место Галилея и Дарвина, Канта и Гегеля, Баха и Бетховена, Шекспира и
Данте занимает огромное множество посредственных псевдомыслителей, делателей фильмов, делателей музыки, делателей романов, из которых одни вульгарнее других. Количественная гигантомания, продолжает Сорокин, заменяет качественное совершенство, бестселлеры заменяют классику, техника заменяет гениев.

Несколько другие возражения критикам «массовой культуры» выдвигает американский профессор Даниэл Белл. Он считает, что главная ошибка последних состоит в утверждении, что «массовая культура» пришла на смену чему-то более высокому и цельному. Но ведь это неверно, заявляет профессор Белл. Раньше, столетия два назад, развлекались такими зрелищами, как петушиные бои, публичные казни и т. п. И можно ли сравнивать содержание этих кровавых сцен с бледной их копией в современном кино? Современное «массовое искусство», следовательно, менее вредит массам, чем их невежество в прошлые века.
С сочувствием Белл цитирует мысль другого защитника «массовой культуры» Э. Шилса, утверждающего, что чтение хороших книг, наслаждение музыкой и живописью высокого качества несомненно больше распространены сейчас, чем в прошлом, и нет никаких оснований предполагать, что люди отдаются им менее глубоко.
Рассмотрим по существу эти высказывания в пользу «массовой культуры». Во-первых, казни и петушиные бои, хотя и являлись зрелищами, не были искусством. Сейчас же изображения убийств и казней (кстати, в западном кино они далеко не выглядят бледными копиями настоящих убийств) стало одной из излюбленных тем в «массовом искусстве». Не случайно один остроумный критик сказал, что со времен Марии Медичи никто столько не заработал на убийствах, как знаменитая «делательница» детективных романов Агата Кристи.
Во-вторых, вопрос о том, что для людей лучше вообще не знать хорошего искусства или поглощать огромными дозами растлевающие мысли и чувства вульгарного искусства, по меньшей мере спорный.
В-третьих, и это самое главное, хотя сейчас и больше людей читают хорошие книги, но зато сейчас значительно больше людей, чем в прошлом, читают и плохие книги. Плохое искусство было всегда, но оно никогда не было так распространено, как сейчас. Раньше никто не занимался специальной, организованной продажей халтуры, массовое производство которой стало бы источником дохода, бизнесом. Сейчас же распространением дешевой продукции «массового искусства» занимается могучая сеть деловых корпораций, опутавших почти весь мир. В силу этого сложилась такая ситуация, когда хорошее, серьезное искусство находится в крайне невыгодном положении по сравнению с подделкой под него, на изготовление которой не требуется ни много времени, ни много затрат. Раньше театру Шекспира противостояли в Англии петушиные бои, но они не были искусством и поэтому не были опасны театру. Сейчас же театру Шекспира противостоит другой театр - театр «абсурда», например, или голливудские боевики, претендующие на звание произведений искусства и поэтому представляющие неизмеримо большую опасность для серьезного театра.

Потребитель же в своем выборе строго ограничен своей покупательной способностью. Он зачастую вынужден покупать не то, что хо чет, а то, что может. Иными словами, он покупает то, что есть на рынке, или то, на что хватает у него денег
«Голливуд верит,- писал один из исследователей американского кино,- что он должен производить то, «что публика хочет», в то время как публика берет то, что Голливуд производит»
В США, например, посмотреть хороший фильм стоит в два-три раза дороже, чем пойти на три фильма подряд, которые крутят на Бродвее - этой настоящей ярмарке «массового искусства». Хорошая, серьезная книга также во много раз дороже пустых «покит-буков», цены на которые иногда приравниваются к ценам на газеты. Каждому ясно, что массовый потребитель, не располагающий средствами, чтобы платить за хорошие фильмы, театральные спектакли, книги, вынужден ограничиваться «дешевкой» в прямом и переносном смысле этого слова.
В статье «Театр» в американской энциклопедии об этом сказано очень убедительно: «При таких условиях только «боевики» выживают, достойные же пьесы, которые не соответствуют бродвейской формуле - это применимо также и к классике,- остаются в неизвестности.
Спасти это положение дел не могут театральные объединения вне Нью-Йорка. Хотя последние и вызваны к жизни, как движение, противостоящее коммерческим клише,- слишком многие из них продолжают полагаться в своем репертуаре на заигранные бродвейские боевики»
Таким образом, в объяснении причин «массовости популярного искусства» некоторыми буржуазными теоретиками все поставлено с ног на голову. Оно «массовое» не потому, что его любят массы или нуждаются в нем, а потому, что они вынуждены потреблять его за неимением возможности выбрать лучшее. Черные сухари грызут не всегда только те, кто не любит свежих булочек.
Нельзя недооценивать также и роль мощной рекламы, которая повсеместно и повседневно, настойчиво и нагло навязывает всем продукцию «массовой культуры».
К объяснению сущности «массовой культуры» и ее истинных связей с художественными вкусами и потребностями масс народа можно подойти и с другой стороны, а именно, со стороны ее содержания. В этом «искусстве», несмотря на несметное количество его продукции, нельзя найти книг, фильмов, телевизионных ревю, в которых бы осуждалась война, безработица, аморальность, сексуальная распущенность и т. д. Напротив, обман ближнего, жестокость, «подвиги» гангстеров облачены в тогу героики и выдаются за добродетель. Но разве искусство такого содержания соответствует интересам и вкусам народных масс? Эти моральные качества всегда характеризовали образ жизни паразитирующих, а не трудовых классов.
Не потому ли у этой «культуры» появляется все больше защитников? Если в первые годы своего шумного и повсеместного распространения в странах капитала она напугала многих своей грубой размалеванной физиономией, то сейчас многие защитники буржуазного образа жизни видят в ней один из показателей «демократизации» капиталистического общества, его культурного «расцвета». Духовный наркотик, который представляет из себя «массовая культура», вероятно, вполне оправдывает себя.

Еще Мережковский в годы первой русской революции пугал пришествием в культуру «грядущего Хама». Но, свергнув господствующую элиту, народы Советского Союза построили богатую культуру, опровергнув на деле фальшивую идею о несовместимости демократии и культуры.
Однако вернемся к самому понятию «массовая культура», насколько оно справедливо. Действительно ли является «массовая культура», «популярное искусство» настоящей культурой широких народных масс, их искусством? Ответить утвердительно на такой вопрос не всегда решаются даже защитники этой «культуры». Слишком уж далека она от подлинной культуры. Сторонники
«массовой культуры» обычно выражаются осторожнее, утверждая, что она рассчитана на вкусы и потребности «масс». Кто же является создателем «ценностей» «массовой культуры» и в какой степени она соответствует вкусам народа?
«Массовое искусство» - продукт широко разветвленной «индустрии развлечений», объединяющей только в США огромное количество корпораций и фирм, занимающихся выпуском дешевых фильмов, книг, иллюстрированных журналов, пластинок, подготовкой различных радио- и телепрограмм. Участие представителей народа в этом бизнесе, если не говорить, конечно, о тех трудовых процессах, где без рабочих рук не обойтись, сводится к нулю. «Индустрия бизнеса», как и вся промышленность буржуазных стран, зиждется на капиталистической основе. Прибыль, контроль и организация производства принадлежат владельцам капитала.
Конечно, сами бизнесмены от искусства непосредственно не участвуют в создании «художественных» ценностей как таковых, даже если они имеют такой низкий уровень, как продукция «массового искусства». В их распоряжении огромный штат художников, отдавших свой талант или просто ремесло, вольно или невольно, на службу капиталу. Опутанный сетью договора, превратившись в винтик огромного механизма по штамповке продукции на рынок, художник полностью теряет свободу творчества. Он вынужден делать то, что модно, ходко, что удовлетворяет спрос и дает сборы. Не эстетический идеал, не выношенная им творческая идея, а прибыль и каприз шефа определяют его замыслы, направление его творчества. В таких условиях продукция «индустрии развлечений» теряет последние остатки художественной ценности. Штамп, серость, бесконечная повторяемость уже испытанных образцов, отсутствие живой мысли, обманчивая красочность вытеснили подлинные эстетические достоинства в этом, с позволения сказать, искусстве.
Заправилы «индустрии развлечений» любят говорить, что они «дают публике то, что она хочет», что на рынке искусства, как и на всяком другом рынке, существует свобода выбора: хочешь - покупай, хочешь - нет. Но это рассуждения торгашей